Василий Владимирович Кононюк 
Шанс? Жизнь взаймы

Шанс – 2

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4957681
«Шанс? Жизнь взаймы: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2012
ISBN 978-5-9922-1291-4
Аннотация

Продолжаются приключения нашего современника, попавшего в тело юноши, живущего на границе Литовского княжества и Дикого Поля.
Пятнадцатый век, татарские набеги, ежедневная борьба за выживание, мир, в котором умение владеть луком и саблей ценится больше любых знаний. Но уж если высшие силы подарили нашему герою еще одну жизнь, взятую взаймы, то прожить ее, прячась и не высовываясь, у него не получится. Все или ничего. До исторической битвы, в которой можно попытаться сломать ход истории, остались считаные годы. Нужно успеть…

Василий Кононюк
Шанс? Жизнь взаймы

Пролог

Скучная, мерзлая дорога мерно ложилась под копыта наших коней, убаюкивая и упорядочивая мысли.
Два месяца не прошло с того дня, как в результате экспериментов, проводимых в одном закрытом питерском институте, в лаборатории экспериментальной психиатрии, моя душа строго научно перенеслась в параллельный мир, в четырнадцатый век, который вскоре плавно перетечет в век пятнадцатый. Естественно, перенеслась после моей смерти, ибо Владимир Васильевич вполне успешно и счастливо жил в двадцать первом веке. Вот именно: жил да был. Пока не дожил до смертельного диагноза, да еще в последней стадии…
И очутилось мое сознание в теле четырнадцатилетнего парня вместе с больным сознанием самого Богданчика, до сей секунды обладавшего этим телом совершенно суверенно и независимо… Но что получилось, то получилось: пребываем в состоянии, которое любой психиатр опишет как состояние острой шизофрении (мне скоро исполнится пятнадцать: это опять Богдан напоминает о себе). Такая вот странная игра цифр. Только знахарка Мотря знает эту нашу с Богданом тайну. Даже родители Богдана могут лишь догадываться… Не догадаются.
Ну, начали мы, как это водится, жить-поживать да добра наживать. Вот, собственно, это нажитое непосильным разбоем добро и едем теперь продавать куда подальше – до Киева, матери городов русских, – вместе с казаками, моими боевыми товарищами. Решили аж в Чернигов заехать, чтобы лишних вопросов к нашей добыче не появилось, а то мало ли… Да и прикупить всего разного нужно немало, чтоб прожить эту зиму так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые… месяцы. Ибо отпустила нам судьба этих месяцев не так уж много.
Если я правильно все помню из истории, проиграют через девять лет (если считать с точностью – то через восемь лет и семь месяцев) местные вояки, собранные под стягом князя Витовта, битву под Ворсклой, и будет то, что было в Одессе, а вернее – при Батые, лет сто пятьдесят назад. Правильно. Сожгут татары все Правобережье, лишь в глухих белорусских лесах – пардон, ныне они литовские – сохранятся осколки разумной жизни, которые вновь начнут заселять выжженную пустыню. Мне это совсем не по душе. Правильно, Богданчик?
Но раз уж все так случилось и оказалась здесь моя неприкаянная, то кто сказал, что и дальше все должно быть так, как написано в истории? Даже если кто и сказал, то мы с ним крепко поспорим. Мне бы еще до самого Витовта добраться…
Итак, поначалу – в Киев.

Глава 1
О том, как никто не хотел умирать, но искусство требует жертв

Наше путешествие в Киев под предводительством Ивана Товстого благополучно завершилось на второй день. В понедельник вечером, когда уже стемнело, мы добрались до корчмы под Киевом, в которой мне уже давно хотелось побывать. Еще когда Иван на круге про поход с Загулей рассказывал, запомнилась мне та корчма, потом девки, которых мы у черкасских казаков отбили, про корчму под Киевом в своих рассказах упоминали. Обсуждая с казаками, что делать с корчмарем, решили пока присмотреться, а на обратной дороге решить его судьбу – в зависимости от того, как он себя поведет с Иваном. У таких людей память профессиональная, о том, что полтора месяца назад Иван у него жил и с кем приехал в компании, корчмарь обязан вспомнить. А раз вспомнит, то в разговоре с ним Иван попробует затронуть эту тему – мол, пока девками не интересуемся, но вот весной очень даже нужны будут. И какую ты нам помощь, корчмарь, оказать сможешь. А там посмотрим, что нам скажут. Вторая тема для разговора была про нанимателей. Близилось время зимних кампаний – обычно в корчмах и постоялых дворах интересующийся народ искал концы и выходы на казаков как потенциальных наемников.
Иван с Сулимом скептически отнеслись к высказанным идеям: постоялых дворов под Киевом хватает. Иван вдруг уточнил, что воз они у этого корчмаря наняли, а бочки пустые у другого, уже ближе к Киеву, а у которого, он так и не вспомнит, поскольку в ту корчму и не заходил, а сразу в Киев поехал по своим делам. Такая понятная поначалу ситуация запутывалась, и распутывать ее становилось некогда.
Рассиживаться в Киеве времени не было: за вторник нужно найти обоз, к которому пристать. Как рассказывали Иван и Сулим, большинство купеческих обозов отправляются из Киева в Чернигов рано утром в понедельник – так, чтобы в четверг добраться и в пятницу с утра уже место на базаре занять. Но и в другие дни купцы выезжают: не у всех же получается в понедельник выехать. Дел было много, как справиться со всеми, я себе не представлял. Мне нужно было, кроме этого, найти достаточно информированного человека, чтобы в беседе с ним проверить исторические факты и понять политическую ситуацию. Насколько я помнил, именно в одна тысяча триста девяностом году отношения между Ягайлом и Витовтом обострились вплоть до вооруженной борьбы, к которой тот в следующем году привлек Орден. Витовт начал наступление на севере, что вынудило Ягайлу в девяносто втором вступить с ним в переговоры – и в результате отдать Витовту титул Великого князя Литовского.
Кроме этого, нужно было начинать несколько информационных кампаний. Первую я условно назвал «Героический образ казака, народного мстителя». Тут особо напрягаться не надо. Нужно подкинуть ребятам, которые зарабатывают музыкой на ярмарке, пару благодарных тем, а дальше машина сама пойдет. То, что эти темы будут пользоваться популярностью, сомнения не вызывало: проверено историей. Лет через двести в этой местности все будут петь только о казаках. Первым делом сочинить с музыкантом пару песен о героической борьбе казаков с татарскими ордами – как говорится, задать тему, – а дальше дело само пойдет. Главное – вовремя новые идеи и сочинения подбрасывать.
Вторая кампания – более деликатная, назовем ее «Дискредитация образа католического священника». Тут никаких песен: анекдоты и смешные истории в стиле «Декамерона», как священники соблазняют жен и дочерей у наивных прихожан, – и ужасные истории двух типов. Первые, с примесью правды – нечто про совращение детей священниками, гаремы рабынь у папы и епископов, другие жизненные байки. Вторые – свободный полет фантазии, чем страшнее, тем лучше: поклонение дьяволу, жертвоприношение, сатанинские мессы и другие сюжеты аналогичного содержания.
После принятия Кревской унии, положившей первые камни в объединение Польши и Литвы, бояре, принимающие католичество, становились неподсудны своему князю: их должен был судить лишь кастелянский суд. Кроме этого, за ними навечно закреплялись и освобождались от всех местных налогов данные им в кормление земли.
Фактически, с одной стороны, это было направлено на разрушение принципов вассальной присяги своему князю и ослабление роли местных князей, с другой – прямая вербовка всей элиты общества в католицизм, ну а с народом, как говорится, потом справимся. И единственное, что можно было противопоставить этому процессу, построенному на принципах шкурной выгоды, это общественное мнение, не приемлющее новой религии. Мнение, имеющее в своем арсенале фактические истории, высмеивающие и разоблачающие лицемерие провозглашаемых принципов и правил. А смех – это большая сила. Вот поэтому и хотелось заняться формированием этого мнения и снабжением его нужными историями в меру своих скромных сил и возможностей.
Ну и третья агитационная кампания, самая главная – «Жизненные истории о процветании и счастливой доле беженцев в казацкую землю». Полусказочные истории о смелых беженцах от засилья католиков и панщины и об их карьере на новых землях. Тут история моей семьи и парочка других, того же Степана, реальных людей с реальной биографией, которые можно проверить, будет изложена практически без изменений, а истории некоторых других реальных людей слегка приукрашены. В конце – купца, которому рассказывается эта байка, просят передать привет родичам и сообщить им о счастливых переселенцах, приглашающих всех родичей и знакомых последовать по их стопам. Поскольку народ любит сказки со счастливым концом и с положительным героем, думаю, купцы легко занесут эти истории в нужные нам области, начнут выспрашивать, знает ли кто о таких персонажах. А поскольку найти концы будет нетрудно, то найдутся свидетели и очевидцы. Невыдуманные истории найдут своего благодарного слушателя.
После пропагандистской кампании останется создать транспортную цепочку по эвакуации переселенцев, выкупить или открыть постоялые дворы в нужных точках. Православные священники нижнего звена часто демонстрировали силу духа и стойкость, которая и не снилась иерархам православной церкви, с безразличием взирающим на агрессию католической церкви, проводимую самыми гнусными методами. Заинтересовать их рекрутированием добровольцев в православное казацкое войско, а потом и самих рекрутировать на новые земли.
На Галичине, Волыни, землях, достаточно недавно подмятых Польшей, наступление на веру и права крестьян в самом разгаре. Но люди еще помнят старину, знают, какие порядки царят в Литовском и Московском княжествах. Поэтому, если предложить альтернативу и реальные транспортные каналы, народ должен потянуться к новой и счастливой жизни.
Конечно, люди знают поговорку «Там хорошо, где нас нет», но она никого никогда не останавливала. На такие предостережения искатели приключений не реагируют – народ осторожный останется, а самые смелые пойдут. Если от них прилетят положительные новости, то и остальным захочется. С другой стороны, земли на Галичине, Волыни уже давно густо заселены, избытка площадей там нет. Так что молодым, энергичным прямая дорога искать места попривольней.
В этом году – рекламная кампания, а на следующий год придется плотно путешествовать по приграничным с Польшей землям и создавать транспортные каналы. Наши православные бояре с польскими еще на ножах, им на унии пока наплевать, крупные столкновения на границе закончились лет пять назад, а мелкие будут продолжаться еще лет сто, если не больше. Так что никто не будет помогать ляхам искать беженцев. При правильной организации много денег это мероприятие не потребует, а людей заселять казацкие земли прибудет изрядно, заодно и разведка минимальная появится.
Обдумывая свои ближайшие действия, слушал вполуха разговор Ивана с хмурым корчмарем. Уже было понятно: это не наш клиент. С виду и по повадкам – отставной княжеский дружинник, который открыл корчму после выхода на пенсию.
– Девок, казак, себе сам ищи, я в таких делах не советчик. Если тебе на одну ночь жениться, подскажу в Киеве двор постоялый – там тебе помогут хотелку успокоить, коль терпеть невмочь. Чтоб охочих в поход искали, того пока не слыхал. Приехали ляхи к князю нашему, о чем толкуют – того не ведаю. Где в Киеве стоят, могу подсказать, погутарите с кем-нибудь из их охраны – может, подскажут чего. А пока вот отведайте, что жонка разогрела, и не серчайте: мы сегодня гостей не ждали. Спать тоже тут будете, на лавках – в хатах не топлено, вам же лучше. С вечерей монету серебром с вас возьму, хоть с вами целый табун коней пришел, не грех и больше взять.
– Если с ляхами у нас завтра разговор выйдет, то две серебрушки от нас получишь, в обиде не будешь.
– Так я и так не в обиде: нож к горлу не суете – уже добре, ха, ха, ха.
– А что, и такое бывало?
– А ты, казак, открой корчму – если на тебя раз в месяц с ножом не полезут, я рядом открою: видно, ты место на дороге в рай нашел, ха, ха, ха.
– Ты, наверно, дядьку, сам их подуськиваешь – скучно, видать, тебе жить без меча в руках и пики доброй, – вставил я свои пять копеек.
– Ишь, глазастый какой, скучно мне… намахался, слава богу, за двоих. Одного не пойму: как живой остался. Вои – не чета мне – спят давно, а я вот топчу пока рясу… А ты чего две сабли за спину нацепил – неужто с двух рук биться можешь? Тебе еще пять лет со щитом упражняться надо, пока вторую саблю в руки брать.
– Ты, дядьку, о чем не ведаешь, по себе не суди. С двух рук биться либо сразу учат, либо не учат совсем. Переучивать того, кто со щитом годы простоял, никто не возьмется.
– Языком ты горазд махать, спору нет, а может, мне, старику, покажешь, как руками машешь?
– Выбачай, дядьку, не сейчас. Дорога дальняя, а даже палкой покалечиться можно. Вот будем назад ехать – тогда помашем с тобой палками, готовь монеты. Я без монет не бьюсь.
– Ха, посмотрим, кто из нас без монет останется. Но осторожный ты больно, казачок, так что и на казака не похож. Ну да ладно, лучину сами потушите, спите спокойно.
Оставив меня размышлять над мучительным вопросом, похож он на того, кому Господь рекомендовал много раз прощать, или, может, нужно было сразу в ухо дать за такие слова, старый солдат ушел наверх по скрипучей лестнице. Решив, что быстрее засну, если отвечу, что похож, успокоенный, улегся на свою лавку.
На следующий день, оставив коней и поклажу в корчме, мы дружной пятеркой пешим строем отправились в Киев. Как объясняли опытные товарищи, пеший на воротах не платит, а поскольку торга сегодня доброго на базаре нет, то и смысла монетами разбрасываться тоже нет. На воротах недовольные охранники начали зубоскалить над нашей экономностью, тем более что Иван вырядил нас всех для солидности в полный доспех и со стороны мы были похожи на терминаторов.
Как обычно, больше всех досталось мне, а поскольку грубить охранникам на воротах чревато, то приходилось отшучиваться и брать на «слабо». В результате, договорившись, что после пересменки готов принять кулачный бой с каждым из них по очереди, мы наконец-то попали за крепостную стену. Там Иван и Сулим, рассудив здраво, что со мной надо не на работу ехать наниматься, а объявлять войну Польше, решительно отправили меня с Дмитром на базар договариваться с подходящим купцом, а сами с Давидом пошли искать постоялый двор с приезжими поляками.
Поскольку Киев того времени уже был не столицей могучего государства, а пограничным городом, выглядел он соответственно, напоминая провинциальный медвежий угол с пятью-шестью тысячами населения, у которого на базарную площадь выходят практически все дороги. По сравнению со своим расцветом, о котором напоминали руины укреплений, построенных при Ярославе Мудром, лишь правильными геометрическими размерами отличающиеся от обычных земляных холмов, город значительно ужался в размерах. Жизнь городка сосредоточилась вокруг Лавры на Печерах и на Подоле, среди многочисленных ремесленников и купцов. Одноэтажные деревянные постройки, бедность, с одной стороны, и первые следы восстановления, как то: новый земляной вал и частокол, сооруженный уже при Владимире Ольгердовиче, нынешнем удельном князе, – с другой, наглядно демонстрировали, что еще тридцати лет не прошло, как Киев был освобожден от ордынского гнета.
На Андреевскую гору нам идти было нечего, да и нарваться на неприятности можно, так что княжий гостинец нам обозреть не удалось. Попав на базарную площадь, первым делом потащил Дмитра к скучающему бандуристу, которого никто не слушал по причине практического отсутствия на рынке покупателей. Живописав бандуристу жизненный подвиг Керима и убедив его с помощью монет, что наша с ним задача рассказать об этом потомкам, взялись сочинять думу.
Поскольку моя голова была полна всевозможных поэтических заготовок типа «То не темна хмара насувает, то татарская Орда налетает», «То не ясень долу похылывся, то молодой казак зажурывся», поэтическую часть думы мы с Богданом взяли на себя. Объяснив ему принципы поэтического творчества, привел в пример пару песен про казаков, которые приблизительно помнил. Богдан с радостью занялся новым для себя делом и легко выдал почти готовый текст за каких-то пятнадцать минут. Малыш обещал стать выдающимся сочинителем, слова складывались у него в рифмованные строки очень просто и естественно, тем более что народ к рифмам был не капризен, с удовольствием слушая под музыку и белые стихи. Музыка в те времена разнообразием не блистала, так что сочинение нового хита было в скором времени завершено, и мы с Дмитром проводили контрольные слушанья.
Я позволил себе только слегка изменить концовку, придав ей более жизнеутверждающий характер. В конце песни главный герой, казак Керим Вырвыноги, наступив на одну ногу своего кровника, вторую потянул в сторону, попытавшись таким способом разделить его на две равные половины. Эта попытка окончилась относительной неудачей – двух равных половинок не вышло, а в руках у казака осталась оторванная нога супостата. Несмотря на то что лирический герой не смог добиться симметрии в финальном рисунке песни, было понятно, что это произведение найдет благодарного слушателя, а наш творческий труд будет по достоинству оценен.
Двинулись дальше по базару. Мне пришлось волочить за собой потрясенного Дмитра, оказавшегося рядом с таинством творения. На неподготовленных людей это всегда действует оглушающе. Громкие крики участников процесса тут совершенно ни при чем. Глушит совсем другое – например, когда кто-то в порыве творчества, размахивая руками, заедет неподготовленному зрителю локтем в нос, как это получилось у меня с Дмитром.
Окрыленные первой удачей на ниве творческого труда, мы смело направились к купцам, расспрашивая, не собираются ли они в Чернигов. Отрицательный ответ нас нисколько не смущал – я тут же принимался рассказывать им одну из заготовленных баек. Если купец в своих маршрутах посещает Волынь и Галичину, значит, шла байка про кого-то из нашего села, как пример удачливых переселенцев в казацкие земли, с убедительной просьбой передать привет родственникам или знакомым при очередном посещении этих мест. Если нет, то, в зависимости от характера купца, выдавал ему либо смешную и пикантную историю про католического священника, либо угрюмую и страшную.
Попутно мы нашли пару обозов, отправляющихся с утра в Чернигов. Выяснив у очередного купца условия найма, шли дальше. Предложения у всех были одинаковы, выработаны годами. За этот переход платилось по две серебрушки на брата плюс харчи за счет нанимателя. Но нам был интересен сам процесс общения, поэтому мы продолжали расспросы.
Увлекшись творческим трудом, начал задумываться: а не сосредоточиться ли мне целиком на идеологической работе, раз это у меня так хорошо получается? Но жизнь в очередной раз подтвердила, что любое ноу-хау без силового сопровождения – не более чем пустое место. Любую деятельность, даже такую безобидную, как рассказ анекдотов, нужно защищать и доказывать свое право этим заниматься.
Какой-то новоявленный пан, из бывших бояр, переметнувшийся в католичество, шел по базару со своими двумя гайдуками. Привлеченный громким смехом и моим звучным голосом, начал прислушиваться к рассказу, а потом решил вступиться за честь своей новой веры и ее священнослужителей.
– Как ты смеешь, лайдаку, такое рассказывать! – услышал одновременно с чувствительным тычком в плечи.
Поскольку меня многократно предупреждали, что за поединок с применением заточенной стали в черте Киева легко остаться без головы, а за мордобой в неустановленном месте получить батогов, пришлось ограничиться словесной дуэлью. Первым делом обратился к слушавшим меня купцам:
– Добрые люди, а пойдите гукните стражу, вон она с того конца базара, скажите: бьют православных в Киеве, в стольном граде земли нашей, шляхтичи новоиспеченные. Считают, что закон не для них писан.
Народ ответил одобрительным гулом, теснее смыкая кольцо вокруг шляхтича и его гайдуков.
– А ты чего лезешь, пан, куда тебя не просят? – продолжил свою наступательную тактику, обращаясь к новому персонажу. – Стоят люди, балы точат, тебя не трогают, к себе не зовут. Ничего, сейчас виру князю заплатишь за то, что бучу поднял, тогда угомонишься. А встречу тебя за стенами – тут держись, целым не уйдешь, и гайдуки твои тебе не помогут.
– Я тебя на шматкы порубаю, шмаркач!
– Так, может, не будем ждать стражу, а пойдем за ворота – там и поговорим рядком, никто нам мешать не будет?
– А пойдем!
Оставив купцам для стражи пару медяков на пиво, чтобы не догоняла и не интересовалась особо, что тут приключилось, мы дружной пятеркой двинулись к воротам.
Три на два расклад не ахти, Дмитро откровенно мандражировал – ведь тупому ясно: без свидетелей ни о каком честном поединке речи быть не может. Один из гайдуков вызывал явное опасение: лет тридцати пяти от роду, легкостью движений он напоминал Ивана. Вместе с тем открытое лицо и пара неодобрительных взглядов, которые он бросил на своего пана во время нашего диспута, невольно располагали к себе. Я никак не мог придумать, как решить это противоречие.
Пан был фигурой представительный, по объемам напоминавший Василия Кривоступку, моего давнишнего соперника в кулачном поединке. Доспех у пана был не хуже нашего, на польский манер: глухая кираса защищала грудь и спину, под ней кольчуга, наручи и прочие железяки в положенных местах. Его гайдуки тоже шли не голые и не босые – кожаный доспех с нашитыми бляхами и шлем на голове был у каждого. Так что, если трезво оценивать наши силы, никаких шансов в рубке у нас не было. Недаром Дмитро шел как в воду опущенный, проклинал, видно, тот день, когда со мной связался.
Но как правильно говорил капитан одного судна, «еще не вечер», да и маменька моя новая научила меня одной мудрости – помню, дрожь меня от ее науки взяла: «Всегда помни: любого легко убить, если подобрался близко».
Как только мы вышли из ворот, вклинился по правую руку от шляхтича, между ним и его старшим гайдуком. Дмитро с младшим гайдуком, неприятным типом, который щелью между передними зубами и вытянутыми вперед скулами лица напоминал большую крысу, вставшую на задние лапы, пристроились во второй шеренге.
Еще когда мы выбирались из города раздельно, шепнул Дмитру, что по моей команде нужно будет сразу бить того, кто рядом, кулаком в горло. Командой будет, когда громко скажу слово «кабан».
Дорога шла по совершенно открытой, очищенной от деревьев и кустарника местности. Невдалеке виднелся лес: возле Киева лесов много. Навскидку от стен до нужного нам всем леска по прямой было чуть больше километра. Пока мы шли, старался заболтать противника, агитируя его бросить свою скучную жизнь и вступать к нам, в казаки.
– Ну что нам делить с тобой, пан? Ты погорячился, я погорячился, а святую римскую церковь у нас все уважают, так что не держи обиды, пан, а лучше вступай в казаки. Вот где жизнь! Вот где воля! Ты подумай сам, ну сколько ты с бедных селян возьмешь? А мы за прошлый год по двадцать пять золотых монет на брата добыли!
Эту мысль, со всевозможными вариациями и подробным описанием награбленного, повторял вновь и вновь, аж самому надоело. Пан угрюмо молчал и не хотел идти на мировую, но мои разглагольствования его полностью расслабили, он вообще перестал обращать на меня внимание. С его точки зрения, все было понятно: главное – дойти до леса, порубить наглецов и обобрать. Одни доспехи были знатной добычей, а разговоры про немереное количество золота, которое можно ожидать в наших поясах, придавали его круглому и лоснящемуся лицу довольное и мечтательное выражение. Гайдук – наоборот, чем больше я трещал, тем озабоченнее становился, с неудовольствием поглядывая на расслабленного хозяина и плотнее прижимаясь ко мне, контролируя мою правую руку.
С точки зрения человека, привыкшего, что руку перед ударом нужно вооружить острым железным предметом, он все делал правильно, но это делало и его, и мечтательного пана совершенно не готовыми к атаке голыми руками, которую они подсознательно игнорировали. Во-первых, кулаками бьются только холопы, во-вторых, ну посадишь ты кулаком синяк под глазом, на окончательный диагноз это не повлияет, и ставить его будут совершенно другими инструментами. Так стоит ли обращать внимание на разные мелочи, ведь их так много вокруг нас?
Дорога тем временем начала заворачивать за невысокий пологий горбок, который даже не закрывал крепостных стен, но скрыл нас от глаз стражи на воротах.
– Смотрите, кабан! – громко воскликнул я, прерывая свое монотонное бурчание, вытянув вперед обе руки, указывая на недалекий лес.
Все невольно перевели взгляд в указанном направлении. Стремительно разводя руки в разные стороны, врезал ребрами ладоней по открытым шеям стоящих рядом соперников.
Можно было проводить удар и снизу, но гайдук был настороже и на любое движение руки среагировал бы как на угрозу. А так внимание отвлек, безоружные руки продемонстрировал, а на последующее движение правильно среагировать невозможно. Максимум – неподготовленный человек попробует откинуться назад, если успеет среагировать, еще больше открывая шею и не успевая уйти от руки. Это безусловный рефлекс. Условный – на удар противника не отклоняться, а наклонить вперед голову, пряча подбородок и шею, подставляя под удар лоб и скулы, – тренер по боксу вырабатывал у нас целый год, специально уделяя этому упражнению внимание на тренировках и переламывая естественную для нормального человека реакцию отклонить голову и корпус назад.
Левой пану в горло удар вышел как надо, аж хрустнуло что-то под ребром ладони. Правой – не столь удачно. Гайдук не поддался на провокацию или среагировал чуть раньше и начал поворачиваться в мою сторону. Удар вышел не прямо по кадыку, а чуть косо, что, впрочем, вывело его из игры на некоторое время. Развернувшись назад, отметил, что Дмитра рано взяли в казаки. Вместо того чтобы разбираться с соперником, он, как все, таращился глазами в лес, пытаясь разглядеть там кабана. Как будто бы мы дружной компанией на охоту вышли. Лишь после того как началась схватка, он сообразил, что к чему. Когда я повернулся, он как раз умудрился обхватить Крысу сзади руками и кричал дурным голосом:
– Бей его, Богдан!
Крыса сразу сильно ломанул ему шлемом в лицо, откидывая голову назад, но это был его первый и последний успех. Его удар ногой мне в промежность я встретил опущенным кулаком левой руки, а пальцами правой, не церемонясь, сильно ударил в глаза, пока он выхватывал кинжал. От болевого шока гайдук потерял сознание и упал на землю. Дмитро был от удара шлемом в состоянии, которое мой тренер любовно называл состоянием грогги.
Теперь уже, по прошествии многих лет, когда фигура тренера перестала казаться идеалом, на который ты старался равняться, мне подумалось, что это, наверное, единственное иностранное слово, которое он знал, поэтому так его любил. Пан хрипел на земле, но помирать не собирался. На ногах оставался только опасный гайдук. На всякий случай врезал ему сзади сапогом под колено опорной ноги и сунул нож под подбородок, чтобы острота этого предмета ощущалась кожей шеи. Можно было начинать предметный разговор.
– Понравился ты мне, гайдук, не хочу тебя убивать, но тут не от меня – от тебя много зависит. Даешь мне слово, что пока чудить не будешь, – тогда пойдем в лесок дальше толковать, тут посреди дороги помешать нам могут.
– Знал я, что не прост ты, казачок, да недоглядел. Ишь, как хитро ты нас с паном ударил, даже я не знал, что так можно. Думал, ножом нас резать будешь, а ты нас голыми руками положил. Ну что ж, пойдем потолкуем, слово даю, что руки против вас пока не подыму. Ну а дальше – то уж как Бог даст. – Говорил он еще с хрипотцой, но на удивление быстро отошел от удара в шею.
– Дмитро, снимай пояса с пана и с молодого, руки им сзади скрути и на ноги ставь, а ты помогай, гайдук, не стой без дела, пояс свой мне давай, чтобы не мешал тебе.
– Так вроде до сего дня он мне особо не мешал, и слова я своего пока не рушил… – Гайдуку рвала душу идея своими руками отдать мне наточенные железяки.
– Снимай, гайдук, не журись, сдается мне, скоро назад его получишь. А пока он тебе только мешать будет: из-за него дурные мысли в голову прийти могут.
Отобрав у гайдука пояс, подошел к пану, который продолжал хрипеть. Поскольку к нему у меня были вопросы, постарался залезть ему двумя пальцами в горло и поправить хрящи кадыка на место. Мне удалось кое-что сделать, пока пан не начал блевать и не прервал мои попытки восстановить первоначальную структуру хрящей.
– Ты, гайдук, пану помогай, а ты, Дмитро, Крысе дорогу показывай – не видит он пока, сердешный. Вон тропинка прямиком к лесу ведет, по ней и пойдем, нечего нам на дороге маячить.
Ситуация складывалась невеселая. Схватку-то мы, конечно, выиграли, что не могло не радовать, но любой суд нас укоротит на голову. А вот как не попасть на суд – тут надо было хорошо подумать, и без помощи гайдука это было несколько проблематично. Того, что некоторые товарищи стали передвигаться с трудом и с посторонней помощью, от киевских ворот уже было незаметно.
Без приключений мы добрались до леска. Гайдук усадил увечного пана под дерево, тот с трудом дышал. Видимо, из-за сломанного кадыка начинался отек горла. Если бы не моя «скорая помощь», уже бы помер, а так еще дышит. Оставалось надеяться, что мне удастся задать ему пару вопросов.
Подойдя к молодому, которого придерживал Дмитро, воткнул ему в глаз кинжал и попросил Дмитра снять одежду с трупа. Вытерши руку и кинжал о траву, пошел беседовать с гайдуком. Моя бессердечность его неприятно удивила. Он стоял напряженный, не зная, чего от меня дальше ожидать. Отведя его на другой конец поляны, широким жестом протянул ему его пояс, демонстрируя полное доверие. Затем попытался описать нашу ситуацию, как она мне видится:
– Врать тебе, гайдук, не буду. У тебя теперь две дороги. Одна – в могилу, другая – в казаки. Что ты выберешь, решай сам. В любом случае я тебя сейчас отпущу, пойдешь в корчму – надо коней и вещи ваши забирать, а потом сюда доставить. Разделим все по совести, на троих. Приведешь стражу с собой – на муку пойду, но клясться буду, что ты нас на то подбил, что подельщик ты наш, так что думай добре и не ошибись. Если решишь казаком стать, скажу, куда тебе ехать и какое слово кому сказать. Жить можешь католиком, никто слова тебе не скажет, а захочешь казаком стать – придется перекреститься. В казаки только православных берут. Думай добре, потом мне свое слово скажешь.
– А ты смелый, казачок. Не боишься мне зброю отдавать? Пан мой живой пока, а вдруг захочу его освободить, за дружка своего отомстить? – Он сделал шаг назад, чуть пригнулся, положил ладонь правой руки на эфес сабли, разом становясь похожим на большую хищную кошку перед прыжком.
– Помрет твой пан скоро – пытался я ему горло вправить на место, да нет толку. Скоро опухнет там все, и задуха его задушит. Ну а Крысе той, что я упокоил, серый волк дружком мог быть, и то вряд ли. Нет у тебя, гайдук, причин на меня саблю подымать. Хотя одна есть. Обидно тебе, что я тебя побил, небитый ты был до сего дня. Ну, так за одного битого двух небитых дают, так что ты мне еще одного такого, как ты, гайдука привести должен. А руку с сабли забери, не маленький, знать должен, что вызов на поединок то означает.
Дмитро, напряженный, как струна, слыша наш разговор, уже подтянулся и стал слева и чуть сзади от меня.
– А я и хочу тебя вызвать, казачок: ты меня обманом побил – посмотрим, каков ты в честном бою!
– Тут загвоздочка одна есть. Твой пан нас тоже не на честный бой в лес вел. И ты, по его приказу, нас бы сзади рубил, про честный бой не думал. Так что ты из себя лыцаря не строй, рожей пока не вышел. И честного боя со мной ты пока не заслужил. Рубить тебя будем, если биться надумаешь, мы с Дмитром в четыре руки. А вот когда станешь казаком, то на палках завсегда со мной побиться сможешь. Тут даже разрешения атамана не надо. А расскажешь атаману, какая у тебя кручина, что не можешь жить с душевной раной и побитой мордой, – может, разрешит тебе со мной в поединке биться. Так что решай, гайдук, с нами ты иль против нас.
– Боишься, значит, со мной на бой выйти. Дружка в помощь привел. Думаешь, поможет он тебе. А что боишься, то ты правильно делаешь. Ладно, казачок, не буду тебя сегодня рубить, ты мне сегодня жизнь подарил, хоть не просил я тебя об этом, а все равно должок за мной есть. Но ничего, жизнь длинная, может, отдам должок и заслужу у тебя честный бой. А пока давай о наших делах толковать. Там, в корчме, еще двое гайдуков, пан их паковать коней и воза оставил. С ними что будем делать?
– А что за люди, что про них сказать можешь?
– Один из них товарищ мой, вместе мы пану служили верой и правдой, да ответил нам на то пан обидой. Не хотели мы в католиков креститься, но сказал пан – или в холопы, или в католики. Поскрипели мы зубами, но что делать: куда собака – туда и хвост. Но он, паскуда, заставил и жену и детей перекрестить. – Гайдук заскрипел зубами, его лицо перекосилось. – Уже больше года как жизни нет. Домой прихожу как в чужой дом, жена не глянет – и молчит, за год слова не сказала. Сначала бил, но потом вижу, забью до смерти, детей сиротами оставлю. Второй год уже смерти ищу, но не идет ко мне старуха с косой. За товарища своего головой ручаюсь, пойдет в казаки со мной – хоть не так у него, как у меня, а тоже почернел за этот год.
– А что ж ты раньше в казаки не сбежал, герой? Целый год жену лупил и зубами скрипел, а уехать от пана смелости не хватило?
– Поглядел бы я на тебя, какой бы ты смелый был, если на тебе и жена и дети…
– Так теперь все одно придется с ними тикать. Какая разница?
– А такая! Теперь другого пути нет, значит. И думать нечего!
Порой логика людей или ее подобие, которыми они аргументируют свою инертность и страх менять теплое, сытое место, способны довести до белого каления, но от этого ничто не меняется. Вещи и события нужно принимать такими, какие они есть, а не такими, какими они могли бы быть в наших мечтах, и работать с тем, что есть, а не с тем, что ты нарисовал на кульмане. Теперь мне стала понятна его агрессивность и близкое к суициду желание броситься под сабли.
– Ладно, с товарищем твоим понятно, ну а второй кто?
– Курвый сын он! Как стал католиком, так и пнется везде показать, что он лучше других. Слышал бы он твои байки – там бы, в Киеве, бучу с тобой устроил!
– С этим тоже все ясно. Послушает он тебя, если скажешь коней и воза к Киеву гнать?
– А как не послушает, если я скажу – пан меня наперед послал, за конями.
– А им чего за тобой ехать, бери коней да и езжай?
– Так скажу, воза надо, не рассчитали мы, товару много пан набрал, догружать надо.
– А за корчму пан уже рассчитался?
– Да, с утра еще корчмарю монет за все отсыпал.
Вроде все выглядело логично. Прикинув, что к его корчме минут десять ходу – пока выедут, пока доедут, есть полчаса в запасе, – отправил его в корчму. Дал указание, чтобы его друг, который будет править возом, не кричал и не дергался, если вдруг что увидит. Дальше принялся выпытывать у пана подробности политической жизни в этом княжестве, в этом варианте параллельной вселенной. Вначале пан начал качать права, грозить мне всяческими судами и казнями, если его немедленно не отпущу. Состояние пана стабилизировалось, умирать он не собирался – видно, хорошо ему горло починил. Пришлось вывернуть пану мизинец из сустава, а потом вправить на место. Это у меня получилось. После того как вправил палец обратно, у него перестали вылезать глаза из орбит и он перестал мычать заткнутым ртом. Вытащив кляп изо рта, в этот раз получил от него более содержательные ответы на свои вопросы.
Оказалось, события пошли здесь несколько иначе. Крестил Литву Ягайло в конце восемьдесят восьмого, а не в восемьдесят седьмом. Кревская уния тоже была заключена на год позже – в одна тысяча триста восемьдесят шестом году. Князья вроде везде были на месте те же, что и у нас. Что с Витовтом, он не знал, но знал, что тот выступил уже против Ягайла, это все обсуждали. Похода на Гродно пока не было, а в нашей истории он был в девяностом организован Ягайлом, чтобы усмирить Витовта. С другой стороны, Новый год тут весной будут отмечать, так что впереди еще целая зима. И киевский, и черниговский князья посылали свои войска под Гродно против Витовта, так что при правильной агентурной работе мы этих событий не пропустим. Из того, что пан знал о событиях на востоке, все совпадало с моими сведениями. Тут контрольная точка – будущий год. Если Тимур начнет войну с Тохтамышем, значит, можно ориентироваться на известную мне хронологию.
В Литовском княжестве тоже все шло по старой канве, небольшие временные нестыковки на общие тенденции не влияли, значит, с небольшим временным опозданием события будут повторяться. Главное, следить за реперными точками.
Поскольку полезность пана приблизилась к нулю, быстро воткнул ему кинжал в глаз, чтобы он не успел расстроиться оттого, что его жизни лишают. Как мне показалось, он и понять ничего не успел, впрочем, как и Дмитро, который решил выразить свое неудовольствие тем, что я режу пленных без его согласия, весьма оригинальным вопросом, заданным с явной издевкой:
– Что ты все время людям в глаз нож суешь? Это тебя так святой Илья научил?
– Дмитро, если я что не так делаю, так научи меня, неразумного. Тут сейчас по дороге гайдук будет ехать, его упокоить нужно. Но так, чтоб он не крикнул, ведро крови на дорогу не вылить, чтобы он с коня на землю не упал. А потом его с конем сразу в лес увести нужно. Вот ты сейчас мне покажешь, как это сделать, а я постою и посмотрю.
– Да ты не серчай, Богдан, то я так шуткую.
– А я не шуткую – иди гайдука резать, посмотрим, что у тебя выйдет.
– Не, у тебя на земле ловчей биться выходит, не справлюсь я. Ты мне кажи, что делать, я у тебя на подхвате буду. Кабы с коня, так я б его раз-два и завалил, а с земли несподручно мне биться.
– Тогда первым делом, Дмитро, ты меня дурницы не спрашивай. Аль сам не кумекаешь, что если в глаз бить, то кровью вещи не заляпаешь, а куда с окровавленными вещами ехать: как найдут, так и повесят нас сразу на первом суку.
Так жизнерадостно шутя друг над другом, мы подошли к дороге. Поставив Дмитра в тридцати метрах от себя, дал ему следующие инструкции. Как только оба конных всадника минуют дерево, за которым я спрятался, он выходит на дорогу. Медленно идет им навстречу и смотрит, что дальше будет, а потом уходит обратно в лес на поляну раздевать пана и считать, сколько монет у того в поясе запрятано.
Особенно настаивал на том, чтобы он не считал ворон и не искал кабанов в чаще леса, а внимательно следил за всадниками и моим деревом. Для этого стал с противоположной стороны дороги, чтобы ему проще было наблюдать. Доспех и шлем оставил на поляне, был вооружен только кинжалом. Пока мы ожидали, мимо нас прокатилась пара возов и проскакало несколько всадников. Но выбранный мной участок дороги был извивист, вероятность обойтись без лишних свидетелей была высока. А там как Бог даст.
Наконец появились нужные нам люди. Впереди ехала потенциальная жертва разбойничьего нападения, сзади и с противоположной от меня стороны дороги – наш знакомый гайдук, ведший в поводу еще двух оседланных коней, а немного отстав от них, ехал запряженный парой коней воз. Передний гайдук двигался по центру дороги, сторожко оглядывая прилегающую местность. Видимо, столь радикальное изменение планов хозяина вызвало у него подозрение.
Формально придраться ему было не к чему, а подсознательно человек чувствует, что нечисто вокруг, вот и обостряются все органы восприятия. Работать будет трудно, но выбирать не приходится – никто за нас нашей работы не сделает. Как только всадники проехали мое дерево, из лесу на дорогу вышел Дмитро, медленно направившись им навстречу.
Пока плохой гайдук рассматривал его и окрестности на предмет потенциальных угроз, я вышел на дорогу сзади них, быстро подбежал к лошади клиента, в прыжке заскочил ей на спину и тесно прижался к широкой спине гайдука. Он пытался дернуться и ударить меня шлемом в лицо, но, подставив лоб, сам ударил его кинжалом в правый глаз. Удар вышел сильным. Узкий клинок, пройдя насквозь и пробив череп, остановился, упершись в шлем.
Перехватив поводья, повернул коня в лес, на нашу поляну. Жертва проявила редкое жизнелюбие – неожиданно для всех она ожила, начала орать и пытаться вытащить кинжал из своего глаза. Такое иногда бывает, когда клинок минует жизненно важные центры. Вот тогда я понял, почему нужно носить с собой столько ножей. Выхватив нож из-за голенища сапога, сунул его гайдуку в левый глаз. Такого издевательства он пережить не смог и затих.
Вот как удачно пригодился ножик, которым старый казак мне в горло метил и чуть было не попал. По совету старших товарищей, что такое оружие удачу приносит, приспособил его на левый сапог, так как за правым у меня уже один был.
Все-таки симметрия – это большая сила. Впервые я это понял, когда теорию групп в университете изучал, а сегодня сама жизнь подтвердила этот вывод с неодолимой очевидностью. Какими причудливыми нитями вплетена математика в ткань мироздания, и какими неисповедимыми путями являет она нам себя во всей своей красе…
К сожалению, времени подумать о высоком, как всегда, не хватало. Странно, но по жизни обратил внимание на один любопытный факт. Всегда, когда тебе приходят в голову мысли о вечном, проза повседневности не дает додумать их до конца. А вот когда думаешь о какой-то ерунде, часами ничто не тревожит плавного потока твоих мыслей.
– Гайдук, а что твой товарищ делает?
– Стоит на дороге, нас ждет.
– Езжай к нему, скажи – пусть не торчит тут, как тополь на Плющихе, а едет медленно, но не в Киев, а по окружной дороге к Южным воротам. Мы его по пути догоним – там и решим, кто куда поедет и на чем. Если есть там торбы пустые или мешки у него на возу, возьми сюда, нам тоже паковаться надо.
Приехав на полянку, сосчитали добычу и начали делить. Тут сразу проявились фундаментальные расхождения в понимании термина «добыча» между разными договаривающимися сторонами. Гайдук никак не хотел понимать или делал вид, что не понимает, что их оружие, кони и доспехи – это тоже наша добыча.
– Слушай, как тебя кличут, а то все «гайдук» да «гайдук», а ты уже и не гайдук получаешься.
– Ярославом мать кличет.
– Вот гляди, Ярослав, доспехи и зброя на тебе панские?
– Панские.
– А теперь твои стали – хочешь пропей, хочешь продай, – а у меня ничего от твоего пана нету. Если мы на троих делим, то и мне, и Дмитру доспех положен и зброя. Понял теперь?
– Ну, понял. А с доспехом Павла как быть?
– Твой теперь это доспех, как с Павлом решишь – так и будет. Или монетой тебе отдаст, когда заработает, или заберешь у него и доспех, и коня.
– Ну, ты, казачок, и считаешь, чисто как жид в лавке: никто ничего не поймет, но все знают, что их надурили.
– Богданом меня кличут, Ярослав. Ежели считаю не так, как бы ты хотел, так тут извини. Ты решил Павла в товарищи брать, но мы на троих делим: то, что на нем надето, нами добыто, – он к тому рук не прикладывал. А если ты добрым за мой счет хочешь быть, так не ты первый, Ярослав. У нас все добрые, пока не с их кошеля за то плачено.
После устранения гносеологических проблем дело пошло веселее. Их пара доспехов с оружием пошла против трех, что с убитых сняли, панский за два комплекта пошел, ну да он того стоил. Их пара лошадей – за четверку оставшихся, лишние седла поменяли на возы, монеты разделили, треть отдали Ярославу.
Барахло, купленное паном, должен был оценить Павло – он с паном все покупал и в устном счете силен. Мы договорились с Ярославом, что весь товар забираем себе, выкупая дешевле на пятую часть от цены, а Ярославу его часть, после оценки товара, отдаем монетами. Хоть оно нам тоже ни к селу ни к городу, но ребятам еще семьи собрать и к казакам добраться нужно, так что на том и порешили. Двадцать процентов скидки, которые выторговал у Ярослава за оптовую закупку, вполне достаточно, тем более что половина товара в пиве и вине. Товар легко реализуемый и пользующийся во все времена устойчивым спросом.
Все текущие вопросы были решены. Оттащив трупы с поляны поглубже в лес, отправил их догонять возы, а сам начал тренироваться в отсекании голов. А то что я за казак, если не могу саблей снять голову с плеч? Решил затруднить расследование того, что произошло, и опознание трупов, если на них кто в лесу случайно наткнется. С точки зрения обитателя этого времени, занимался чистой ерундой: никто над такими мелочами даже не задумывался.
Хорошо, что зрителей отправил, потому что такой позорной рубки саблей никому показывать нельзя. Теоретически мне было известно, что во время удара саблю нужно протягивать, чтобы она рубила, но теория и практика дружат только после литров пролитого пота. Засунув с таким трудом отрубленные головы в мешок, отъехал подальше, нашел глубокий овраг, вырытый ручьем, куда и покидал головы.
Выбравшись обратно на дорогу, пришпорил коня и помчался догонять своих подельщиков. Они медленно двигались рядом с возом по окружной дороге, а Ярослав растолковывал Павлу, что с ними приключилось и какой неожиданный зигзаг удачи встретился им сегодня. По мрачной физиономии Павла было видно: его душа поет, освободившись от постылого ярма панской власти и навязанного католицизма.
Времени на длительную дискуссию о том, что все нужно было делать не так, не сегодня и в другой компании, которую так любят заводить наши люди после того, как ничего изменить уже нельзя, катастрофически не было, поэтому попытался ускорить обсуждение проблемы.
– Павло, скажу тебе, как оно есть на самом деле. Либо ты садишься на коня, вместе с Ярославом берешь свою семью и едешь к казакам, либо я тебя сейчас убью – и он поедет сам, только доспех с тебя снимет, бо то его доспех. Решай быстро, времени на балачки у меня нет.
– Ты, казачок, иди жаб палкой погоняй да сто казанов каши съешь, а потом, может быть, тебе меня побить удастся!
Все, что Павло хотел, но боялся высказать Ярославу, который был для него авторитет, он решил сказать мне, будучи со мной не знакомым. В доспехе и шлеме узнать убийцу с дороги было непросто. Весело рассмеявшись такой откровенной грубости, обратился к Ярославу:
– Ярослав, у тебя времени – пока я до десяти досчитаю. Если твой товарищ не вылезет с воза и не сядет на коня, будешь с него доспех снимать.
Левой рукой тихонько вытащил из сапога ножичек, который мне сегодня так пригодился. Совсем недавно обнаружился еще один талант Богдана, в котором он не признавался: мы мастерски мечем ножи левой рукой. Случайно обнаружил. Бросил, задумавшись, нож в дерево левой рукой – а он взял и воткнулся. Бросил еще раз – результат тот же. Десять раз бросал, пока не понял, что это не случайность, а закономерность.
Ничего не мог понять. Ножей никогда не метал ни левой, ни правой. Только вспомнилось, когда на круге мне имя Шульга давали, кто-то из казаков сказал, что Богдан ножи левой рукой бросает. Добраться до его умений оказалось несложно – оно в двигательной памяти: стоило бросить нож левой рукой, как тело само вспомнило все навыки.
Попасть в лицо ножом с пяти метров не проблема, а выжить после такого попадания проблема очень большая. Но, к счастью, все решилось без ненужного кровопролития. Ярослав очень доходчиво, с использованием всех доступных ему языковых средств, убедил Павла пересесть на лошадь, которую он для него держал в поводу. Быстро выяснив у Павла, сколько стоит товар в телеге, отсчитал Ярославу положенные ему монеты.
Еще раз повторил ему, кого искать в Черкассах и на кого ссылаться, заверил его, что дальше их доставят на место без проблем. Дозоры уже смешанные должны ездить, кого-то из нашей деревни найдут, а там атаман поможет устроиться. Гайдуки поскакали забирать свои семьи и перебираться в казацкие земли, а мы с Дмитром поехали дальше по дороге вокруг Киева к нашей корчме.
Нам ума хватило не заезжать в нее со всем этим добром, поэтому завернули в соседнюю корчму. Пристроив наш воз под навес, а новых коней в конюшню, дали пару медяков хозяину и отправили того готовить ужин, сказав, что сейчас вернемся. Сами побежали бегом к нашей корчме, несмотря на острое желание немедленно бросить что-то за ребра. Там сидели хмурые товарищи и молча пили пиво.
На наше появление они отреагировали мрачным вопросом, где нас так долго носило и кто Дмитру морду набил. Не отвечая по существу, заказали у корчмаря еды нам с Дмитром, доложили, что несколько купцов отправляются завтра в Чернигов и согласились нас взять. Платят по две серебрушки на нос, кормят со своего котла. Завтра с утра все соберутся возле паромной переправы, будут на левый берег двигать, там и договорились встретиться. Затем осторожно поинтересовались, чего они узнали нового. Оказалось, что ничего нового они не узнали, но объяснили они это такими словами, что я узнал много нового о характерных для этого времени идиомах и сравнениях, а также об их использовании в художественном слоге.
Если коротко подытожить услышанный рассказ, то получалось следующее. Отыскать нужное строение труда не составило. Весь постоялый двор был занят польской делегацией. Было их от тридцати до сорока человек. Такая свита мелкой сошке не по карману будет, так что приехала особа достаточно крупная. Вот и все, что удалось узнать. Все попытки наладить взаимоотношения с приехавшими закончились неудачей – им заявили, что в услугах наемников тут никто не нуждается, а если они будут в таковых нуждаться, то найдут способ об этом сообщить казакам. Ненавязчивый допрос персонала постоялого двора в нейтральном месте тоже ничего не прояснил. Главный пан из Кракова ни с кем ничего не обсуждал, только часто принимал и отправлял гонцов. Потратив полдня впустую, они злые вернулись в корчму.
Все это было очень подозрительно и нехарактерно для этой эпохи. Тут народ, перед тем как идти в поход, сначала полгода об этом кричит при каждом удобном случае. Потом, глядишь, или дома останется, передумает, или еще на полгода отодвинет это мероприятие.
Желание и предпринятые попытки сохранить в тайне суть переговоров говорили о внутриполитической теме, которую обсуждали высокие стороны. А поскольку в стране существовало только два полюса – Ягайло и Витовт, – данные переговоры могли иметь лишь одну цель: склонить киевского князя на сторону Ягайла, что в нашей истории имело место быть. Дружина киевская принимала участие в походе на Гродно. Намечалась перспективная тема для агентурной работы. Знания о том, что затевается, были нужны для лучшего понимания дальнейшего развития событий.
После того как народ немного выговорился под хмельные напитки, а мы с Дмитром, под аккомпанемент их ненормативной лексики, заморили червячка, принялись и мы рассказывать о последних событиях в жанре юмористического приключенческого рассказа. Основную часть работы языком пришлось выполнять мне, Дмитро в основном поддакивал. Внимание акцентировал на том, каких двух бойцов мы в казаки завербовали и какую хорошую добычу взяли на всю нашу компанию. А лишняя добыча карман не жмет. Но народ юмора не заметил.
– Ты мне скажи, Богдан: ты что – Ирод? Тебя что, в клетке держать, как зверя дикого, чтоб ты на людей не бросался? Ты думаешь, мне не хотелось ляхов порубить на том дворе, которые нас в спину гнали? Но я же терпел! И Сулим с Давидом зубами скрипели, но терпели! Тебя панок в спину толкнул, а ты троих зарезал, как курчат, даже не подумал – может, миром все решить можно! А то ведь христианские души были, Богдан, – католики, а все одно в Христа веруют.
– Кому-то другому, Иван, я бы такие слова запомнил, но на тебя обиды не держу. Сейчас атаман ты мой походный: провинился – можешь мне голову срубить. Только и Дмитро не даст соврать, не хотел я бучи той. Как мог панка успокаивал. Но позарился он на доспехи наши – мы с Дмитром как хлопчики против него и его гайдуков были. Вел он нас в лесок на расправу и миром решать ничего не хотел. Я пойду сбегаю в корчму, где мы добычу оставили, нам там сегодня ночевать надо, чтобы корчмарь не подумал чего, а вы Дмитра еще расспросите, как дело было. Вернусь – дальше толковать будем.
Выйдя из корчмы, быстро направился к соседу – смысла особого в этом не было, но хотелось, чтобы народ немного без меня эту ситуацию обговорил и маленько успокоился. По большому счету, Иван был прав: нужно было мне найти способ миром решить дело. Если бы не гайдук, ситуация могла быть очень непростой.
Представим себе, что заартачился гайдук, зарубили его. Что делать дальше? Даже имея после допроса кого-то из первой троицы полный расклад, как выманить оставшихся двух гайдуков с лошадьми и возом из корчмы? Значит, прошлось бы резать их прямо на месте, в корчме, вместе со всеми свидетелями. Народу сейчас много не ездит – если бы повезло, никого лишнего, кроме корчмаря и его семьи, убивать не пришлось. Обычная корчма, это чисто семейный бизнес. Потом корчму закрыть и уехать, так что выкрутиться всегда можно, но настроение было бы испорчено надолго. А если бы там дети малые? Да и князь такого бы не спустил, расследование назначил. А там выйти на нас ни ума, ни удачи не надо, только расспроси купцов внимательно…
Оставлять тех двоих гайдуков – значит, завтра на веревке болтаться. Не приедет пан в корчму – подымут крик, все вспомнят, кто и с кем за ворота пошел, какие слова при этом говорил. Оставаться стражу ждать на базаре – тоже приятного мало: пан к князю на суд потянет, начнет брехать, что на римскую церковь клеветал, так и под топор палача угодить можно. Князь киевский тоже католичество принял, паскуда.
Был только один способ решить дело миром. Когда к воротам шли, дать стрекача в другую сторону и покрыть себя позором. Даже если бы Дмитро молчал, весь бы город зубоскалил, как казаки от пана тикали. Или так до наших дошло бы, или завтра купцы над нами потешались. А от такого уже не отмоешься. Куда ни кинь, всюду клин. И в десятый раз у меня выходило, что без драки ситуация не решалась. Уж больно пану нас порубить захотелось.
Корчмарь встретил меня в зале и сразу усадил за стол.
– Что у тебя сегодня на вечерю?
– Каша с мясом, есть холодец, копченое сало, мясо, пироги с капустой, если пан хочет, жонка еще сготовит, что пан скажет. А кто панского товарища так побил, что лицо у него распухло?
– Я и побил.
– А за что паны повздорили?
– Спрашивал меня дурницы всякие, вот и получил в ухо.
– А куда паны путь держат?
– На кудыкину гору. Завтра с утра отправляемся, смотри, чтобы кони готовы были. Овса не жалей, понял?
– Понял, понял! А что, пан товар на продажу везет или для себя купил?
– Как тебя зовут, хозяин?
– Лазарем люди кличут, молодой пан.
– Слыхал ли ты, Лазарь, что Спаситель наш, будучи на земле, Лазаря из мертвых воскресил?
– Знаю, знаю, панночку!
– Так вот, Лазарь, Спаситель сейчас на небесах, когда на землю следующий раз придет, никто не знает, если будешь много вопросов задавать – воскрешать тебя некому будет, так и помрешь. Понял?
– Понял, понял. Как молодой пан умно шуткует, и Святое Писание знает. Кто ж учил молодого пана?
Стало ясно: нужно возвращаться. Еще одной неожиданной добычи, которая так и просилась на ножик, и моей радости по этому поводу никто не поймет. А счастье – это когда тебя понимают. Так в одном старом добром кинофильме ответил мальчишка на вопрос: «Что такое счастье?» Прожив после этого уже много-много лет, не услышал я более точного и емкого определения, чем эта простая фраза. А чтобы самому придумать… скромнее надо быть.
– Мы с товарищем скоро вернемся, чтобы вечеря была подогрета, бо заплатим тебе такой монетой, никто у тебя ее обратно не возьмет. И ради своих детей поверь мне, Лазарь, я с тобой не шуткую.
Пока он не успел открыть рот, я выскочил из корчмы на свежий воздух и побежал обратно к товариществу. Что-то неправильное чудилось мне в этом корчмаре, его притворная лесть и угодливость скрывала безнаказанную наглость, которая иногда проблескивала в его глубоко посаженных глазах, всегда смотрящих в сторону. Так ведет себя урка, мелкая шестерка, которого прикрывает влиятельная компания. Надо еще кого-то умного и старшего на него натравить – пусть пообщается. По жизненному опыту знаю: если с первого взгляда человека хочется придушить, жди от него беды.
Зайдя в корчму и глядя на довольные рожи, понял, что придумали все же казаки гадость какую-то на мою голову.
– Ну что, братцы, решили, как меня карать? Говорите сразу, что со мной будет, не мучайте.
– Врать не буду, Богдан. Хотел я тебя сперва вместе с твоей новой добычей обратно в село отправить, но заступились за тебя казаки. Так как нам Дмитро тут поведал – таки пан бучу учинил и на мировую идти не хотел. Поэтому Сулим лучше меня придумал. Все беды у тебя от твоего языка.
– Неужто отрежете? – спросил я с ужасом в голосе.
От громкого хохота, казалось, зашатались стены корчмы, и только массивная мебель, сотворенная мастеровым народом из толстых колотых досок, искусно выровненных с помощью топора, незыблемая как мироздание, равнодушно реагировала на эти раскаты. Встревоженный хозяин вбежал в зал, окинул все оценивающим взглядом и убежал обратно подслушивать – видно, казаки его из зала прогнали. Вытерев слезы, Иван продолжил:
– Надо бы было, да скучный поход выйдет без твоего языка. Но решили мы так. Или ты слово нам даешь, что до конца похода ни с кем из чужих людей словом не перекинешься, только с нами говорить можешь, когда рядом никого нет, – или езжай обратно в село.
Нашли варвары, как достать до печенок: вся моя пропагандистская кампания накрывалась медным тазиком, а неграмотные в информационных войнах казаки выбивали из моих рук самое мощное оружие. Надо было что-то делать.
– Хорошо, я дам слово, если вы дадите мне слово, что будете вместо меня с чужими людьми говорить.
– Что-то я не пойму, чего ты хочешь, Богдан.
– Вот к примеру. Хочу я в Киеве в Лавру пойти, а дороги не знаю. Тогда тебе, Иван, говорю: спроси дорогу, – а ты вместо меня спрашиваешь.
– Так чего ее спрашивать – Лавру отовсюду видно.
– Это я к примеру говорю. Если купить чего на базаре захочу, скажу: Иван, поторгуйся за тот топор, – значит, будешь вместо меня торговаться; или в корчме мне отхожее место надо – значит, будешь вместо меня дорогу туда спрашивать.
– Ладно, Богдан, хочешь ты нас с уговора сбить, но не выйдет у тебя: будем вместо тебя с другими толковать, потерпим до конца похода, даем тебе слово.
– Значит, и я до конца похода с чужими больше не заговорю. В том вам слово даю.
Иван на меня подозрительно смотрел, а я мысленно улыбался: теперь вы, ребята, будете вместо меня продолжать информационную борьбу. Первым делом выпив пива, спел им думу о казаке Кериме Вырвыноги. Потрясенный народ молчал, а мне пришлось тонко намекнуть – это святой Илья помог думу про Керима сочинить.
Народ вызвал меня на бис, а поскольку мозги в эту эпоху не были перегружены избытком информации, сразу начал подпевать. Третий раз мы уже исполняли ее уверенным хором.
Напоследок все спрашивали меня, какую это байку рассказывал на базаре, что так пану не сподобилось и привела в результате к его трагической кончине. Пришлось им пересказывать смешную историю про католического духовника, жившего в доме у одного пана. Так заботился он о моральном облике его домочадцев, ночей не спал, а когда пан вернулся из очередного похода, то обнаружил и жену и дочку в интересном положении. Духовник, не будь дурак, не дожидаясь благодарностей за свой неусыпный труд, вовремя сделал ноги, разыскивая новое поле для своей деятельности.
– Вот скажите – чем я тут римскую церковь обидел? Наоборот, рассказал, как ее слуги неусыпно работают с прихожанками.
– Все, Богдан, нам рассказал – больше никому, такие времена пошли, что князья могут и на голову укоротить за такие байки. Мы для князей те же тати с большой дороги – так и ищут повод с нами бучу затеять. Без повода боятся, знают: могут казаки и татар на помощь позвать, чтобы отмстить зарвавшемуся князьку. Любую свару князь против тебя решит, Богдан. Добре, что вы стражи не дожидались: от стражи одна беда.
Иван подтвердил мои сомнения в справедливости правосудия в эту эпоху. С другой стороны, чего тут странного? Назовите мне хоть один период в истории человечества, где правосудие не вызывало бы сомнения. А вот то, что вы, ребята, не удержитесь, сами мои байки – а у меня их много есть в запасе – будете в корчмах пересказывать, сомнения не вызывало. У нас, как известно, ради красного словца народ многим готов рискнуть.
– А покажи, Богдан, как ты пана с двумя гайдуками голыми руками побил. А то так, как Дмитро рассказывал, то они крепче нас троих были.
– Не буду показывать – поломаем тут все, другим разом покажу. Поздно уже, идем, Дмитро, там нас еще одна вечеря ждет.
– Какое поздно: вон еще только солнце заходит, светло на дворе.
– Иван, пусть Сулим с Давидом пиво пьют, а ты нас проводи, тут недалече наша корчма. Нужно мне, чтобы ты с хозяином потолковал. Нечисто там что-то у него. Дмитро, скажешь корчмарю, что знакомого казака встретили – пусть вечерю, пиво несет, – и молчи, потом Иван толковать будет, понял?
– Понял, чего тут не понять-то.
Войдя в корчму, после небольшой вступительной части, в которой мы еще раз поужинали и выпили пива, Иван, отозвав хозяина в сторону, умело разыгрывая подвыпившего казака, начал с ним неторопливую беседу. Мы тем временем наедались про запас, восстанавливая недополученное в этот насыщенный событиями день. Наконец Иван закончил свой длинный разговор с корчмарем, попрощался с нами и, задумавшись о чем-то, пошел к своей корчме.
Утром встали затемно. Усадив Дмитра на возы, выпустив его за ворота, тут же вместе с хозяином закрыл двор и потащил его в корчму. Там заставил паковать нам в торбу копченого мяса, сала, хлеба и пирогов с капустой. Рассчитавшись, медленно оседлал коня, погрузил торбы на вторую лошадь, седло с которой мы вчера благоразумно сняли и уложили в телегу еще на окружной дороге. Выехав на основную дорогу, повернул в сторону Киева и легкой рысью поскакал по ней. Отъехав недалеко, развернулся и ходкой рысью полетел обратно, в сторону Черкасс. Как и предполагал, любопытный хозяин среагировал на звуки, успел выскочить из калитки, когда мы пролетали мимо его корчмы.
Паранойя – тяжелое заболевание, но параноики живут дольше остальных: научно-медицинский факт. Почему-то мне не хотелось, чтобы этот корчмарь знал, куда мы поехали на самом деле. Проскакав немного, перешел на легкую рысь, затем развернулся и шагом поехал к Ивану с остальными казаками. Они, оседлав и нагрузив лошадей, выводили наш табун из ворот своей корчмы. Поскольку Дмитро был с возом и должен уже двигаться по окружной вокруг Киева, каждому из нас приходилось вести в поводу пять-шесть коней.
Догнав Дмитра на окружной дороге и погрузив на телегу лишние седла, прикрыв все потниками и попонами, мы со скоростью хорошо груженного обоза двинулись к паромной переправе. Возле переправы выстроилось уже несколько караванов возов, ожидая своей очереди. Найдя в этом бедламе ближайшего к переправе купца, одного из тех, кто хотел нас нанять, представил ему нашу команду. Иван, быстро получив подтверждение от купца об условиях сделки и порядке движения, дав нам инструкции, пошел с купцом обговаривать многочисленные подробности.
После переправы, отправив нас с Сулимом в передний дозор, Иван с Давидом и Дмитром замкнули караван, что, как правило, было самым опасным и ответственным постом. Между Киевом и Черниговом километров сто сорок пути. В принципе, такое расстояние можно проехать обозом за два-три дня. Но мы живем не в принципе, а на Руси, у нас все не так, как в принципе, и спрашивают люди часто друг у друга: как найти тот загадочный принцип? Тот, где все работает, не ломается, а обозы в день могут проехать пятьдесят километров… Никто не знает…
Дорога была в совершенно ужасном состоянии – видно, в распутицу ее искорежили колесами, а потом так оно все и замерзло марсианским пейзажем, по которому нужно ехать гружеными возами. Отовсюду слышался забористый русский мат, сопровождавший попытки преодолеть очередное препятствие.
Еще в прошлой жизни, когда был автолюбителем, мне не раз приходила в голову мысль, что самые выразительные и многоэтажные конструкции в русской речи оттачивались и росли в этажности именно на наших дорогах. И вот я получил прямое подтверждение своей гениальной, не побоюсь этого слова, догадке. Я знал, чувствовал, что без наших дорог наша речь не получила бы такого богатства и разнообразия выразительных средств, а наша литература не смогла бы взять вершины мирового лидера. С любовью смотрел на ухабы и застывшие буруны, увидев в этой дороге, серой лентой вьющейся через леса, строки Сковороды, Гоголя, Толстого…
Слезы невольно затмили мой взор, скрыв неровности и изъяны, оставляя в памяти нереальный, импрессионистский рисунок лесной колеи, так богато раскрашенный эмоциями и звуками…
Вызвав Богдана следить за дорогой и контролировать окрестности на предмет неприятных неожиданностей, зарылся в самокопании, основной темой которого был вечный вопрос: как сделать лучше, чтобы не получилось хуже? Вот, к примеру, удастся мне изменить историю в этой реальности, а в результате не родится Гоголь или помрет в детстве.
Как, чем измерить, лучше эта реальность или хуже, достойно то, что вышло, такой жертвы? Ведь недаром первый постулат врача, который они успешно забывают, – «не навреди». Можно вылечить насморк разными способами. Укоротив человека на голову, ты решишь проблему насморка радикально. Правда, вряд ли больной одобрит такое лекарство, а что он откажется его принимать самостоятельно – тут готов с любым поспорить.
Или возьмем, к примеру, Чингисхана. Завоевал ты, парень, Китай. Разберись, посмотри, что ж тебе в руки упало. Соедини преданность, неподкупность и бесстрашие монголов с изворотливостью, практичностью и трудолюбием китайцев, подумай, что можно использовать из их копилки знаний. То, что китайцы уже знали порох, известно всем, а то, что они на двести лет раньше европейцев имели суда, способные преодолевать океаны, что они плавали в Индонезию и Вьетнам, знают не все.
Счастье европейцев, что следующий император запретил дальние плавания, аргументируя это тем, что чужие знания нарушат самобытность китайского народа. Иначе бы китайцев на планете была не четверть, а три четверти, а до двадцатого столетия, думаю, все бы мы были китайцами. Остановился бы Чингисхан в Китае, породнился с китайским народом, придал бы ему импульс экспансионизма, которого Китаю всегда не хватало, – лет за двести – триста все континенты и все народы входили бы в большой Китай.
Но это всего лишь мои предположения. Да и в реальной истории что было бы, если бы не прививал Великий Хан своим потомкам такой ненависти к городам, которой они оставались верны все триста лет существования своей империи, развивай они ремесла, науку, – кто смог бы бросить им вызов?
Только собственные идеологические шоры разрушили империю, занимавшую процентов восемьдесят известного на то время пространства и создавшую социальный строй несравнимо прогрессивней, чем у соседей. Субудай, Тимур, Едигей (этот список можно продолжить) начинали с самых низов. Только благодаря личным качествам они делали карьеру, немыслимую в монархическом обществе.
Но, конечно, самое смешное – это думать над этим, когда тебя могут повесить, как простого бандита, а все твои достижения – это тачка и спусковой механизм арбалета, которые научился делать Степан с дядькой Опанасом. Да и вообще, Владимир Васильевич, откуда эта эмоциональность, откуда эта экспрессия и мечтательность? Богданчик наш себе новую игрушку нашел: характер мне решил переделать – другого объяснения найти трудно.
Подкинул старому сухарю пару новых черт характера. Нет, скорее всего, у меня их нашел где-то на свалке, слегка на них нажал, чтобы вышли на первый план. И так все незаметно делает, где-то находясь за пределами сознательного восприятия, что и не замечаю ничего. А для него все происходящее с нами воспринимается как смесь кинофильма с компьютерной игрой – где-то он смотрит кино, не вмешиваясь, где-то его позовут на помощь, а где-то парень уже научился сам на педали нажимать.
Ладно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. В конце концов, это его жизнь, просто у него игрушки другие, на уровне информационных технологий будущего. Я для него что-то типа искусственного интеллекта с огромной базой данных, он пока изучает мои возможности, нажимая на разные кнопки. А вот что дальше будет… Но пока самоконтроль и проверка желаний – это в нашей власти. Эмоциональность – не беда, беда – ее избыток.
Вернувшись к реальности, решил продолжить подрывную работу и начал рассказывать Сулиму остальные байки про католических священников и мнимые просьбы наших гречкосеев.
– Многие меня просили, Сулим, чтобы помог я им весточку для родных передать. Подумай сам, некоторых вы у татар отбили, другие сами пришли, у всех родня где-то осталась. В Киев на базар они не ездят, монет у них нет, добычи нет – что им там делать? Вот и просили меня с купцами толковать, кто туда ездит, где они раньше жили, – чтоб рассказали про них, что живы-здоровы, живут с казаками дружно, все у них есть – дом, скотина, земли, сколько обработать сможешь, – чтобы до родни весточка дошла. Раз у меня рот зашит, вы теперь с купцами толковать будете. А чтобы ты не забывал, я тебе напоминать буду, как нового купца увижу.
– Придумал на свою голову! Надо было тебя, Богдан, домой отправлять, твою добычу бы сами продали, монеты бы тебе привезли. Сам будешь с купцом толковать – я рядом слушать буду, чтобы ты дурниц не говорил.
– Не, слово крепче булата, Сулим, не могу я теперь.
– Я с Иваном потолкую – со мной можешь сам говорить, беды не будет.
– Ну, разве что так, тогда можно, но смотри, ты с Иваном потолкуй.
– Не боись, казак, раз я сказал, значит, так и будет.
Кормил купец хорошо, хоть и всухомятку: оно понятно – пока светло, останавливаться недосуг. На ходу раздали холодные пироги с рыбой, с мясом, с капустой. Середа – постный день, но по-дорожному можно отступить от предписаний, каждый сам решал, чем питаться. Напиток дали типа разведенного водой меда, но голодным никто себя не чувствовал. Так и ехали. Мерная езда убаюкивала, но передний дозор – дело ответственное, все мои чувства добросовестно проверяли прилегающие к дороге заросли.
– А тут лихие люди часто шалят, Сулим?
– Так откуда мне-то знать, я что, тут каждый месяц еду? Иван купца спрашивал – тот говорит, бывает, пропадают люди на этой дороге, но то по глупости, кто малым числом идет. На такой обоз, как наш, никто не полезет. Ведь за нами следующий обоз недалече – не успеют нас побить, как подмога подъедет, а добычу и взять не успеют.
Не вязались слова купца с той радостью, с которой он нас дополнительно в охрану нанял в последний момент. Видать, не все так гладко на этой дороге, как он щебечет.
Солнце уже повернуло на закат, когда нас стремительно обошла пятерка всадников и ходкой рысью ускакала по дороге. Выглядели они как павлины. Цветные перья колыхались на верхушках шлемов, европейского типа доспехи, как те, снятые с самоуверенного пана, что лежали на дне нашей телеги, разноцветные плащи на плечах. Красиво проскакали – как в кино про Средние века, – мне завидно стало. Сулим со злостью посмотрел им вслед и пробормотал что-то ругательное.
– Знакомых встретил, Сулим? Чем тебе те паны не приглянулись?
– Век бы не знал, не горевал бы. То ляхи поскакали, один из них нас с постоялого двора спроваживал, дерьмо псячье! Как я его тогда не зарубил, сам не знаю – так и просился, сучонок, под саблю!
– А ты не мог обознаться?
– Я его морду долго не забуду, и усы вверх задранные, да и остальные ему под стать. В наших краях таких петухов на дороге редко встретишь. Ляхи то поскакали, из тех, что в Киев к князю приехали.
– А что, впятером не страшно им, не побьют их на дороге?
– Как же их побьют на конях, в доспехе? Никто их не побьет, а побьют – жалеть не буду, туда им и дорога.
– Стрелами посечь из-за деревьев? С десяти шагов бить можно, никто не заметит.
– Тоже не каждый лучник попадет – видишь, как скачут, шагом не едут, попробуй в лицо попади; а опусти они забрала у шлемов – и стрелой не просто взять, но бронебойной возьмешь. Так где ты лучников добрых у татей лесных видел? Добрый лучник себе другой заработок ищет: кому охота с петлей на шее на гиляке висеть?
Это был реальный шанс узнать все подробности того, что затевалось, и при хорошем стечении обстоятельств добыть важную для Витовта информацию. А вот как ею распорядиться – это уже дело техники. Если правильно понимаю ситуацию, то должен готовиться поход на Гродно. Он и в нашей истории был неожиданным для Витовта, вынудившим его после поражения искать защиты у Ордена.
И фактически это единственная возможность оказать ему существенную услугу, пока он не стал Великим князем Литовским, а находится в весьма уязвимом состоянии. Недаром многие, кто на словах поддерживал его, не встали на его сторону в этом эпизоде, а выжидали, наблюдая, чья возьмет. Такая услуга дорогого стоит и запоминается надольше, чем любые достижения, которые ты начнешь оказывать Великому князю.
– А вот ты, к примеру, попадешь?
– Ты куда это ведешь, Богдан? Ты что задумал опять?
– Ты, Сулим, послушай сначала, не кричи, от разговора беды не будет, а потом решай. Смотри, сегодня середа, сегодня они в Чернигов не успеют, по дороге ночевать будут. Письмо везут аль на словах что – то без разницы. Завтра к вечеру приедут, отдыхать день будут и ответа ждать, коням тоже роздых нужен. В субботу или в воскресенье обратно поедут, ответ повезут, тут мы их прямо на дороге в лесу и встретим, стрелами посечем, главного тупой стрелой приглушим, спрос учиним – и на базар в город поедем торговать.
– Толку в том нет: в субботу мы еще с обозом в дороге будем, не будешь их у всех на глазах бить. Добычу такую не продашь, приметная больно, на базаре углядит кто – сразу на суку окажешься. Нет, Богдан, дурная то думка у тебя.
– Поедем дальше, Сулим, найдем обоз в Елец иль в другой город – что, городов мало на Руси? Была бы добыча, а продать всегда можно. А как побить – придумаем, три дня впереди, за три дня и не такое придумаем. Да и поспрошать надо ляхов, что задумали, чего к князьям ездят, – а потом поехать к тому, кто про то знать не должен: тоже заработать можно.
– Можно, нож под ребро точно заработаешь. Не лезь, куда не просят, Богдан, паны нам платят острым железом, а не монетами.
– Думай добре, Сулим, с Иваном потолкуй. Пять ляхов нам в руки сами лезут, и нас как раз пятеро – это же знак, Сулим.
– Да там и пятерых не надо, я сам, один, двоих, а то и троих сниму, Иван – лучник хороший, Давид из лука бьет добре. Не о том речь, а о другом. Могут и в понедельник обратно выехать – мы что, в лесу под Черниговом станем, ждать их будем? И так есть что продавать, слава богу. Ненужная то выйдет буча, Богдан. Да и Иван не согласится.
– А ты с ним потолкуй, Сулим, у него тоже на ляхов зуб вырос. Дело верное, не будут их лишний день держать – в субботу обратно поедут или в воскресенье, помянешь мое слово. Ну а если и в понедельник, нам какая разница. Мы уже там будем и выследим их, никуда они не денутся. Добыча знатная уйдет – знать не будем, что ляхи затевают с князьями литовскими.
– Ты прямо змей, Богдан, недаром про тебя отец Василий говорил, что не святой Илья тебе является.
– Ты отца Василия с перепою-то не больно слушай, ему самому везде черти являются, ты с Иваном вечером потолкуй.
– Так ясное дело, что потолкую, чего вцепился как репей, только не верю я, что Иван согласится. Иван – казак осторожный. Хотя дело то плевое, глазом ляхи моргнуть не успеют, как стрелу получат. Ездят тут, как петухи по дорогах, на нас как на собак смотрят.
– Вот и я о том, Сулим, ляхов побить сам Бог велел – ездят как по своей земле, на всех, как на холопов, поглядывают.
– Буду вечером с Иваном толковать. Посмотрим, что он скажет. Пойдем глянем, что за тем горбочком.
Сулим пришпорил коня на очередной холм обозревать окрестности, а я думал, как организовать засаду: почему-то за ответ Ивана был спокоен – он ведь чего так вчера орал? Попробуй сохрани спокойствие, когда тебя сапогами со двора выгоняют, – а тут приходит Богдан и рассказывает, что они с Дмитром троих зарезали за то, что в плечи пихались. Тут любой взбесится от такой несправедливости.
Дорога возле Чернигова оживленная, если в субботу гонцы обратно поскачут, на встречных курсах будем двигаться, все в динамике организовывать надо. Помнится, изучал такую полезную дисциплину в курсе общей физики. Так что, спрашивается, зря мозги сушил? Пора динамике показать нам свою силу и в практических приложениях.

Глава 2,
в которой наука динамика демонстрирует свою несомненную практическую значимость

Бесконечная серо-желтая, утрамбованная бесчисленными колесами и копытами дорога, вьющаяся среди первозданного леса, сводила с ума. Она, безусловно, улучшила свое качество после того, как мы отъехали от города. Обычное дело – чем меньше ездят, тем лучше дорога. Но разнообразней не стала.
Первый день пути пролетел почти незаметно – переправа, с Сулимом байки травил, обдумывал, как гонцов перехватить, обсуждал с ним детали операции, время летело. Затем, передав Ивану, что Сулим просит подъехать, занял его место. Вернувшись назад, Иван, бросая подозрительные взгляды, отправил меня обратно к Сулиму. Причины его подозрительности стали понятны, когда Сулим рассказал мне некоторые детали:
– Ты, Богдан, не серчай, но я поведал Ивану, что сам надумал поляков побить. Как того сучонка с задертыми усами углядел, так и надумал. В плечи нас со двора выталкивал, гаденыш, а что при этом языком своим паршивым говорил, так я того никому не скажу. Обещал я ему, что встретимся мы с ним еще, но сам не верил, что так скоро встречу ту Господь мне подарит. Ништо, Богдан, недолго терпеть осталось: пристал Иван на эту задумку – как мы говорили, так и делаем. А то, думаю, Иван злой на тебя, что ты в походе языка свово на привязи не держишь, – как тебя упомню, так и откажется.
– Добре сделал, что не говорил, а мне чего серчать, за то лишней доли не положено. Да и вместе мы то задумали, так что не пекись о том.
Все вопросы были решены, до вечера занимался тем, что обматывал толстый наконечник тупой стрелы несколькими слоями домотканого полотна и тщательно зашивал концы, пытаясь добиться того, чтобы нигде ничего не топорщилось. Даже при стрельбе на небольшом расстоянии это может существенно отклонить стрелу от заданной траектории.
Потренировавшись вечером, уже на постоялом дворе, вдали от любопытных глаз, как летает моя модифицированная стрела, понял, что с десяти – пятнадцати шагов не промахнусь. На том весь запас возможных дел исчерпался. Единственное, что удавалось занять, – это руки. Выбрав из нашей коллекции оружия самый мягкий лук, если такое слово можно применить к этой негнущейся деревяшке, стал его пользовать в качестве эспандера, ну а когда не было сил сгибать лук, рубил саблями с двух рук ветки потоньше.
Голова осталась полностью незанятой – волей-неволей пришлось обдумывать два факта, тревожащих своей неправильностью и непривычностью. Первое – это совершенно легкомысленное поведение на базаре. Причем на сознание Богдана свалить вину никак не получалось. Вспоминая ситуацию в деталях, невозможно было не заметить легкой тревоги, что излучал Богдан. Но это меня не насторожило – продолжил как ни в чем не бывало громогласно рассказывать потешную, как тогда казалось, историю.
Рассматривая ситуацию с разных сторон, никак не мог найти причин такого своего увлеченного занятия разговорным жанром. Конечно, заниматься идеологической и рекламной работой важно и нужно, но откуда взялась эта самозабвенность, когда ты перестаешь реагировать на внешние факторы? Никогда мне не нравилось быть в центре внимания и развлекать людей потешными историями. С удовольствием принимал участие в разных посиделках, но всегда в компании находился человек, который становился заводилой. Никогда это место меня не привлекало. Видя, что ключей к пониманию этой сцены не наблюдается, перешел ко второму факту, который меня тревожил не меньше.
После того как мы вышли с ныне покойным паном из Северных ворот, пошли в лесок, я, конечно, уговаривал его одуматься. И если бы, случись такое чудо, он согласился, вздохнул бы с облегчением и с удовольствием выпил с ним мировую. Но это не объясняло того равнодушия, с которым убивал пленных. Понятное дело, их необходимо было убить. Другого выхода после начала боя не было. Но почему не испытывал никаких эмоций? Как будто тренировался на манекенах в специальном зале. Приходилось бывать в таком – нашему инструктору удалось провести нас по блату несколько раз. Зацепившись за слово «манекены», начал думать: а воспринимал ли своих бывших противников как живых людей во время нашего общения? Порывшись в своем сознании, вынужден был констатировать, что нет, не воспринимал.
Поставленный вопрос поднял более широкую проблему: а как я воспринимаю окружающих людей, кто они для меня? Ненадолго задумавшись над этим, перебирая в памяти ощущения и события, все, что происходило, мои реакции, пришел к неутешительному выводу. Подсознательно все, что происходит со мной, воспринимается как спектакль, сон, игра, все ощущения пропитаны дымкой иррациональности происходящего. В этом сне ко многим персонажам уже испытываю искренние чувства, стараюсь поверить в реальность окружающего меня мира. В эти моменты ощущения практически не отличаются от испытываемых в прежней жизни. Но даже тогда между мной и этим миром существует невидимый барьер, не позволяющий слиться с ним, ощутить его всеми чувствами. И этот барьер объективен.
Перенос сознания не может быть полным, что-то безвозвратно теряется по дороге, компенсируется в новом теле через функции прежнего хозяина. Это «что-то», потерянное, находится на самом нижнем уровне, там, где сознание соединяется со спинным мозгом.
Если пользоваться терминами программирования, мое сознание существует в Богдановой голове в виде – назовем это – «программной эмуляции», соединенное с внешними устройствами (руками, ногами и т. п.) при помощи программных интерфейсов, созданных после вселения. Ведь мои интерфейсы потеряны вместе со старой оболочкой, а напрямую подключиться к Богдановым не всегда получается.
И если самые важные функции – реакция на опасность, контроль окружающей среды – работают отлично, практически напрямую взаимодействуя со спинным мозгом, то более тонкие настройки восприятия окружающей действительности, не влияющие непосредственно на безопасность, уже имеют более сложный интерфейс. Поэтому и возникает это ощущение сна.
Ведь во сне наше сознание, рисуя виртуальную реальность, создает эмуляцию себя самого, помещая себя в созданный мир в качестве действующего объекта. Точно так же оно создает программные интерфейсы, позволяющие эмуляции получать ощущения из созданной реальности и выполнять в ней какие-то действия.
Так же и боги в наших легендах, когда хотят ощутить кожей, какой же это мир они сотворили, работая шесть дней от зари до зари, создают своего аватара в этой реальности, свою эмуляцию в созданном мире – и стараются ощутить на своем лице порыв свежего ветра. Скорее всего, им так же, как и мне, не удается уйти от ощущения, что все происходящее вокруг – это только сон…
А моя расслабленность на базаре, увлеченность идеологической работой и игнорирование самых элементарных норм безопасности объясняется тем, что именно тогда возникло ощущение чего-то реального, привычного, знакомого по прошлой жизни. Когда люди просто стоят и травят байки. Исчезло ощущение сна, нереальности происходящего, в котором жил все эти дни. Захотелось просто расслабиться, пытаясь ощутить это живое, настоящее чувство сопричастности с окружением, единства с этим миром, столь редко посещающее меня.
Толчок в плечи и последующий диалог вновь погрузили меня в нереальную пьесу, заставляя играть новую роль. В этой пьесе странные персонажи играют в странную игру – кто кого первым убьет. И все, чего мне хотелось, – это поскорее покончить с текущим актом пьесы, а в антракте вновь попытаться почувствовать реальность. Почувствовать ее спинным мозгом, а не повторять постоянно, что все это не сон, все происходит на самом деле.
К сожалению, даже того, что удалось выяснить про себя, пользуясь этой скучной дорогой и парой непонятных фактов, было достаточно, чтобы серьезно задуматься – как жить дальше. Но сразу подумать над этим не получилось. Богдан, забросив рубку лозы и лук, вырвал меня на поверхность сознания, однозначно сигнализируя, что впереди, с его точки зрения, нас ждут неприятности. Привыкнув к тому, что Богдан пока еще не ошибался, а в таком деле, как разведка, лучше три раза ошибиться, чем раз что-то проморгать, даже не пытаясь проверить, что же смутило чувствительного юношу, сразу обратился к Сулиму:
– Стой, Сулим, глянь добре, не пойму я, не нравится мне там впереди, а что не нравится – разобрать не могу.
Сулим не стал даже вглядываться. Развернувшись к обозу, он громко закричал:
– Всем стоять, возы вплотную, зброю в руки!
В Спарте любой бы сразу признал, что Сулим – это их человек. Встревоженный купец с парой своих охранников поскакал к нам, а возницы похватали щиты и копья, лежащие рядом с каждым на телеге.
Внимательно вглядываясь в чащобу по обе стороны дороги, ничего подозрительного не замечал, поэтому решил воспользоваться проверенным методом. Вытягивая руку в направлении предполагаемой цели, освобождая сознание, давал Богдану возможность указать на потенциальную опасность. Естественно, все начали вглядываться в указанном направлении. Один из охранников купца буркнул:
– Даром крик подняли, нет там ничего.
Тронув своего коня, он попытался поскакать вперед. Сулим молча выдернул лук и пустил несколько стрел в направлении, которое всем уже указал Богдан и где мы по-прежнему ничего интересного не видели.
– Щиты! Назад! – так же многословно продолжил командовать Сулим, прикрывшись щитом и заставляя коня пятиться.
После его выстрелов лес наполнился криками и движением. Несколько стрел ударили о наши щиты, несколько пролетели рядом. Потом все затихло.
– Убежали, – удовлетворенно промолвил Сулим, тронул своего коня и поскакал вперед, а мы, с опаской прикрываясь щитами, двинулись за ним.
Разбойниками командовал кто-то неглупый. Поняв, что внезапная атака сорвалась, благоразумно отступил, а не стал лезть под стрелы и копья готовых к отпору противников.
– Чего встали? Ждете, когда обратно вернутся? Давай вперед помалу! – Сулим не на шутку разговорился после происшествия. – Иван, как проедем, найдете деревья подпиленные – и повалите.
После этого приключения, если это можно так назвать, монотонная дорога покатилась дальше. Можно было додумывать недодуманные мысли. Если подытожить, вырисовывается следующая проблема. Из-за того, что мое сознание вторично в этом теле, внешние ощущения доходят до меня частично искаженными. Искаженные – не совсем удачный термин, лучше назвать их неадекватными, есть такое слово.
Подсознательно меня постоянно тянет в активные действия – по максимуму загрузить голову текущими проблемами, чтобы не думать о том, что произошло. Ощущение нереальности происходящего значительно притупляет инстинкт самосохранения – и очередное приключение тут как тут, причем степень риска практически не оценивается. Бороться со всем этим могу только контролем и проверкой эмоций на соответствие обстановке.
Настроившись на решительную борьбу со своим неадекватным поведением, решил провести жесткий контроль очередного плана, связанного с насилием и членовредительством.
Итак, по пунктам. С силовой частью столкновения с гонцами проблем быть не должно, встретимся мы недалеко от города, все должно быть для противника совершенно неожиданно. Добычу светить в Чернигове и в Киеве категорически нельзя, значит, придется поехать дальше. До Гродно путь неблизкий, ну так нам не возами ехать – судя по тому, что знаю, именно там обосновался Витовт, после того как открыто выступил против Ягайла. Если узнаем что-то важное, сам Бог велел князю показаться.
Лет через пять после того, как Тимур загонит Тохтамыша с остатками верных ему войск в Литовское княжество и всем станет ясно, что земли Золотой Орды остались без присмотра, Витовта потянет наложить лапу на это добро. И не только его. Осталось в летописях упоминание, что Скиргайло, которого посадили княжить в Киеве, в тысяча триста девяносто пятом году пошел походом на Черкассы. Чем это все закончилось, на кого он ходил, какими силами, история не зафиксировала. Факт, что Витовт его через год отравил: как-никак, основной конкурент, у которого он престол Великого князя Литовского отобрал. Так что засветиться в качестве верных друзей – задача крайне важная. Тут только одна проблема есть: после того как князю услугу оказал, живым остаться и товарищей под топор не подвести. У князей бывает весьма специфическое понятие о благодарности, особенно малознакомым особам. А с другой стороны, он ведь меня об этом не просил, сам на благодарность нарываюсь, так что нечего сетовать. Врать много придется, но это у меня, как у человека светлого будущего, особых сложностей и моральных угрызений не вызовет. Вариантов есть несколько – по дороге еще будет время выбрать оптимальный. Жизнь – она любит поставить тебя лицом к лицу с твоими выдумками, и всегда приходится за свои слова отвечать. Так что выдумывать можно, но только то, что сможешь вовремя подтвердить.
Мысли ушли куда-то далеко в сторону, но если все подытожить, то у разработанного плана была масса плюсов при одном маленьком минусе: придется пять человек убить. Но это диалектика: во всем хорошем есть что-то плохое и во всем плохом – что-то хорошее.
Если на все обращать внимание, то нужно, как поступают некоторые, завязывать рот марлей, чтобы случайно комара не вдохнуть, и веничком перед собой дорогу разметать. Что является примером величайшего лицемерия. Поскольку чтобы вырастить пищу этим лицедеям, которые веником машут, а кушают они с удовольствием, не живут божьим духом, – крестьянин при обработке почвы столько живых существ убивает, что эта боязнь наступить на муравья ничего, кроме раздражения, вызвать не может.
Есть масса людей, считающих себя безгрешными, которые с удовольствием пользуются грехами других, лицемерно наставляя их на путь истинный. Особенно раздражают те из них, кто не берет в руки оружия, великодушно предоставляя другим право защищать их жизни от бандитов и убийц. При этом такие святоши не делают особой разницы между теми, кто их защищает, и теми, кто желает их жизни лишить.
Ну а поляки для нас цель легитимная. Чем нападение на поляков отличается от нападения на татар или турок? Для меня – ничем. Их планы, касающиеся данной территории и ее народа, не прошли проверки временем. Поэтому если удастся их подправить, оборвать процесс образования Речи Посполитой, то этим мы окажем услугу польскому народу и, возможно, изменим его дальнейшую судьбу к лучшему.
Кстати, это очень характерная деталь. Заметил ее еще с курса истории. Когда нужно оправдать убийство людей, находится так много причин и светлых целей, что иногда даже удивительно, почему так мало народу покрошили. Как в нашем случае. Чтобы изменить к лучшему судьбы двух народов, тут не пять и двадцать пять нужно класть. Тут сотнями тысяч гробить нужно. Правда, такой случай, как наш, это редкость – как правило, трупов в избытке, да и никто не обещает, что этой пятеркой дело ограничится.
Пока раздумывал над судьбами народов и ходом исторического процесса, вконец натрудил связки на руках, продолжая тренировки с холодным оружием. Тем временем наша процессия приблизилась к очередному селу, в котором было несколько постоялых дворов. Здесь мы разместились на ночь, здесь же мы достаточно выгодно продали все вино и пиво, которое нам досталось вместе с панским возом и составляло больше половины груза. В телеге осталось полтора десятка седел и другое барахло, купленное убитым шляхтичем. Цену за вино нам дали выше киевской, что понятно: доставлять сюда пиво и вино самому хозяину накладно – в любой конец два дня пути; покупать у купцов – так никто по киевским ценам не продаст, так что недаром мы с телегой возились – часть товара уже с прибытком продали.
Третий день прошел так же, как второй: бесконечная дорога, но без происшествий. Занимались мы с Богданом боевой подготовкой умеренно, с оглядкой на завтрашний день. Заночевали километрах в тридцати от Чернигова. Дальше дорога была оживленной и безопасной. На этом и строился наш план.
Еще в первый день пути, после того как все детали были согласованы, Иван договорился с купцом, что в субботу с утра мы оставляем свой воз с остатками товара в обозе. А сами, погрузив на лошадей все самое ценное из нашей добычи, все доспехи, оружие, седла, на рысях движемся в Чернигов на базар, аргументируя это тем, что у нас нет времени долго в Чернигове рассиживаться и нужно побыстрее распродаться. За это мы брали половину платы, а купец давал своего возницу на наш воз и гарантировал сохранность нашего груза. Купец был доволен тем, что экономил пять монет: ведь последний кусок дороги был совершенно безопасен, тем более что несколько профессионалов на конях сопровождали обоз окромя нас, да и каждый возница был вооружен щитом и копьем.
Оставив обоз, мы выдвинулись вперед следующим порядком. Передний дозорный, за ним, отстав метров на сто пятьдесят, но в пределах прямой видимости, второй дозорный, следом трое табунщиков, передний из них в пределах прямой видимости второго дозорного, отстав от него метров на сто пятьдесят – двести. Двое задних табунщиков вместе с табуном видят только переднего табунщика: оба дозорных скрыты от них поворотами дороги. Первый час мы двигались ходко, не останавливаясь, затем резко замедлили свое движение, передвигаясь рывками, от поворота до поворота. С одной стороны, спешить было некуда, нужно было встретить гонцов за городом, с другой – переднему дозорному важно было заметить их первым, успеть развернуться и ускакать к месту засады.
Передним дозорным ехали я или Сулим попеременно, менялись через каждые полчаса: чувства устают и могут соврать. Постоянно в напряжении прислушиваясь и приглядываясь сквозь деревья очередного поворота, ты начинаешь видеть и слышать звуки, которых ожидаешь, любое похожее событие тебе кажется тем, чего ты ждешь.
Поляки появились, когда впереди был Сулим, а мы все уже начали волноваться, что приедем на место, так и не повстречав их сегодня. В этом случае пришлось бы выслеживать их в городе, что связано с немалыми трудностями и практически не дает возможности появляться на базаре, что, безусловно, вызвало бы подозрение у местного народа.
Еще когда Сулим поднял вверх руку, прислушиваясь к звукам, наши с Богданом ощущения уже просигнализировали мне, что мы дождались обещанной нам судьбой встречи. Увидев, что Сулим машет рукой, я подал сигнал Ивану, развернул коня, пришпорил его и поскакал к табуну. Иван с Давидом и Дмитром, с луками наготове, уже бежали мне навстречу.
Завернув за поворот, к табуну, накинул поводья на ближайшую ветку, схватил самострел, уже заряженный модифицированной тупой стрелой, надел маскхалат и бросился вслед за ними. Сулим на полном скаку тоже заходил за поворот, успев по дороге приготовить лук и несколько стрел.
Едва мы успели спрятаться за деревьями, как из-за поворота показались возвращающиеся обратно поляки. Они ехали такой же разноцветной группой и такой же неспешной рысью. Видно, разогревали коней, перед тем как увеличить скорость. Мы с Сулимом спрятались за одним деревом, поскольку первые два всадника были наши и мы должны были решить, кого из них бью я, а кого Сулим.
Улегшись на землю возле дерева, ближе к дороге, пользуясь тем, что могу стрелять лежа, прицелился, едва успел шепнуть Сулиму, что мой второй, как раздалось громкое воронье карканье. Это был условный сигнал, и мне осталось лишь нажать на спусковую планку.
Оставив самострел в кустах, выскочил на дорогу перехватывать коней, чтобы с перепугу далеко не ускакали. Перехватив передних четырех коней, подождал, пока Иван с Сулимом кинут на них пару тел и связанного «языка», и увел их в лес искать подходящее место для обстоятельного разговора. По дороге подобрал свой самострел, маскхалат и прицепил их за луку свободного седла.
– Сулим, перехватывай у меня коней и иди за Богданом. Давид, давай мне тех, что держишь, а сам с Дмитром – осмотритесь тут, чтобы, не дай боже, ничего на земле не осталось. Потом помалу гоните табун вперед, пока полянку или просеку возле дороги не забачите. Там на роздых становитесь и нас дожидайтесь. – Отдав короткие распоряжения, Иван потянул четверку коней за собой в лес. – Дмитро, сбегай сумки пустые и мешки наготовленные мне принеси – и возвращайся к Давиду. – Видя, что Дмитро не понимает, чем ему следует заняться, Иван нашел ему задачу по силам, не стараясь объяснять прежнего поручения. Этим опытный командир отличается от молодого. Не перегружает мозги подчиненным.
Через минуту дорога опустела, из-за поворота появился наш табун лошадей, лениво, шагом продолжающий свой путь в стольный город Чернигов. На полянке мы с Сулимом быстро обыскали мертвых и живых на предмет бумаг с гербовыми печатями, затем начали сортировать добычу. Сперва раздели пленного и привязали к дереву. В один из снятых кошелей ссыпали монеты и драгоценные украшения; доспехи, оружие и верхнюю одежду складывали в мешки.
Пока Иван по экспресс-методике выбивал сведения из пленного, мы продолжали нашу работу. Когда все было разложено и погружено на коней, Сулим подключился к допросу. Обнаружив в лесу неподалеку от нашей поляны поваленное с корнем дерево, перетащил покойников в яму и подошел поближе послушать, что получается у старших товарищей.
У живого гонца обнаружилось два письма от князя новгород-северского и черниговского Дмитрия-Корибута – одно польскому королю, второе князю киевскому Владимиру Ольгердовичу. Все страннее и страннее становится. Вроде помнилось мне, Дмитрий-Корибут был только князем новгород-северским, в Чернигове брат его младший сидел. Никакой самостоятельной роли не играл, полностью был под влиянием Корибута, фактически выполняя функции его наместника. Впрочем, это для нас никакого значения не имело.
О содержании и цели переговоров гонец отвечать отказывался, аргументируя это своей полной неосведомленностью. Но было заметно, что это не совсем так. Он этого особенно и не скрывал, видимо, стараясь разозлить нас, чтобы мы его поскорее прикончили. При взгляде на Ивана с Сулимом создавалось впечатление, что лях недалек от цели. Да и торчать нам тут особого смысла не было: нужно к табуну подтягиваться.
Не дай бог прицепится разъезд княжеский к Давиду с Дмитром – мол, кто такие, что везете, – да и погонят за собой до выяснения всех обстоятельств. Два молодых парня – это не пять, тем более что в разъезде меньше пятерки воинов не будет. Человеческая природа мало поменялась на протяжении веков. Если в наше время таким поведением защитников правопорядка никого не удивишь, то что говорить о прошлых эпохах.
Видя, что скоро ребятам это занятие надоест и они тихо кончат упертого ляха, решил воспользоваться способом, который один раз уже дал положительный результат. Тут главное была неожиданность и выражение лица, которое не дало бы возможности собеседнику понять истинной цели тех вопросов и утверждений, часто взаимоисключающих друг друга, которыми начну его осыпать. С яростным выражением лица, оттолкнув Ивана и Сулима, начал кричать:
– Пустите меня к этому курвому сыну! – С размаху влепил ему левой оплеуху, так чтобы его лицо повернулось ко мне и было видно глаза. – Поход тайный готовите против светлого князя? Думаете, никто не знает, что вы на Гродно идете? Сколько ляхов в поход пойдет? Десять тысяч? Двадцать тысяч? Пятнадцать тысяч? А князья сколько выставят – три тысячи, четыре тысячи? А в поход когда идете – сразу после Рождества? До Рождества? Гарматы огненные будут? Отвечай, когда тебя спрашивают!
– Ехать пора! Что делать будем? – хмуро спросил нас Иван, молча выслушав эту галиматью. То, как мы с Сулимом татарина допрашивали в свое время, глядя в его ясные глаза, было ему известно. Думаю, и он кое-что понял по выражению лица пленного после этих вопросов. – Кончайте его да и поедем, недосуг тут дальше стоять, – выразил словами мысль, витавшую в воздухе.
С видимым облегчением Иван всадил пленному в горло кинжал, а я накинул веревочную петлю на ногу, оттащил в яму и присыпал их всех толстым слоем палой листвы. Лес был глухой, от города расстояние приличное, натоптанных тропинок не наблюдалось, и представить себе, что кто-то, окромя хищников, отыщет эту яму, было невозможно.
Вскочив на добытых коней и взяв лишних в повод, мы, выехав на дорогу, галопом понеслись догонять свой табун. Через десять минут хода мы выскочили на просеку, пересекающую дорогу, на которой стояли наши кони, а также Дмитро и Давид в окружении пятерки вооруженных всадников. По выражению их лиц было видно, что беседа особой радости им не приносит.
Двое стражников как раз пытались начать шарить по многочисленным переметным сумкам с целью выяснить их содержимое, а по возможности экспроприировать то, что плохо лежит. После того как мы подскакали и взяли стражу во внешнее кольцо, тактически их положение сразу стало проигрышным, чего опытные воины не могли не заметить. Куда ни повернись, за спиной у тебя потенциальный противник.
– Что случилось, хлопцы? Чего хотят от вас эти воины?
Последняя фраза была сказана уважительно, но по оттенку интонации можно было догадаться, что серьезно к этому слову Иван не относится. По индивидуальной подготовке княжьи воины существенно уступали татарам, а из казаков выживали в постоянных стычках с татарами только бойцы, обладающие отменной подготовкой. Да и доспехи наши были намного лучше. Так что никаких шансов в вооруженном противостоянии у стражников не было. А в эту эпоху, да и не только в эту, решающим фактором в удачном для тебя завершении разговора с представителями властей была отнюдь не твоя законопослушность.
– Не знаем, атаман, стояли, вас поджидали, никого не трогали, а разговор с нами ведут как с татями лесными.
– Вы сказали им, кто вы и откуда?
– Сказали, батьку. Сказали, что казаки мы, подданные князя Мамая, едем в славный город Чернигов на базар воинскую добычу продавать.
Формально землями от Черкасс до Черного моря, так же как и всем Левобережьем, вплоть до Крыма, владел могущественный прежде, а ныне уже ослабленный, но достаточно уверенно себя чувствующий татарский клан Мамаев. Формально казаки, жившие на его землях, могли считаться его подданными, чем они и пользовались. Между Литовским княжеством и левобережными татарами были длительные мирные отношения, которыми обе стороны дорожили и попусту друг друга старались не задевать.
– Кто старший у вас будет? Чем тебе мои казаки не сподобились? Аль не слыхал, что подданным князя нашего свободный проезд по Литовскому княжеству и торговать не возбраняется в городах и в других местах торговых?
– Так у твоих казаков на лбу не писано, кто они, служба наша такая – проверять, кто к нам едет, нет ли среди них лихих людей.
– То ты правильно толкуешь. За то, служивые, награда вам от нас за службу вашу справную. – Иван, не стесняясь присутствующих, достал из кошеля серебряную монету и вручил их начальнику. Тот с кислым видом покрутил ее в руках и засунул себе в пояс.
– За такую награду у нас не разгуляешься…
– Так за наградой дело не станет, только помоги нам место хорошее на базаре занять, чтобы мы не в самом краю тулились, как сироты безродные.
– Хорошему человеку помочь можно, сам Бог велел помогать, – неспешно, с задумчивым выражением лица начал рассуждать старший дозора, пока еще две серебряные монеты не перекочевали в его пояс. – Как приедете на базар, найдете десятника охраны Данило Михайловича, скажете ему, что старший разъезда Иван Толока просил место вам справное выделить, – он вам подсобит.
– А как благодарить его, подскажи.
– За каждое место по серебряку, больше не давайте. Если все пятеро торговать будете, значит, пять серебряков готовьте.
– Спасибо, служивый, приходи завтра на базар, расторгуемся – вина попьем, как-никак воскресенье завтра. У вас в воскресенье торгуют?
– А как не торговать, у нас каждый день торгуют.
Как мне было знакомо это общение со слугами народа, и как слабо оно изменилось с течением времени. Единственное отличие – в наше время патрульно-постовая служба и подойти бы побоялась к вооруженным людям, а обирала бы безоружных холопов, которых в эпоху развитой демократии называют «граждане», но относятся к ним так же, как в эпоху разнузданного феодализма.
Переправились на пароме через Десну перед самым городом. Сразу за переправой, возле дороги, в небольшом лесочке стояли, притулившись друг к другу, несколько постоялых дворов. Иван с Дмитром и Давидом, заехав в первый попавшийся, сняли комнату на пятерых, оставили там новую добычу и десяток новых лошадей. Затем догнали нас, пока мы гнали табун на базар.
Базар проходил на главной торговой площади города, рядом с развалинами знаменитой Пятницкой церкви. Небольшая деревянная церквушка, отстроенная на месте развалин, скорее подчеркивала, чем скрывала те разрушения, которым подвергся город сто пятьдесят лет назад и от которых он пока так и не оправился.
Черниговский княжий детинец, стоящий, как положено, на высоком холме над рекой, был обнесен высоким земляным валом и деревянным частоколом с деревянными башнями по углам. Видно было, что сооружение относительно свежее. Из каменных строений домонгольской эпохи относительно сохранившимся выглядел Спасо-Преображенский собор, построенный в двенадцатом веке Мстиславом Владимировичем Удалым, князем Тмутараканским, на территории княжеского детинца и выглядывающий своими куполами из-за частокола.
Город выглядел не намного крупнее, чем Киев, не больше десяти тысяч населения, но базар смотрелся намного бойчее, и купцов и народу толкалось очень много. Но сравнение было, безусловно, некорректно: как выглядел киевский базар в субботу, я не видел. Как и в Киеве, в ремесленных кварталах в основном были деревянные одноэтажные постройки различного назначения, но кое-где возвышались и массивные двухэтажные срубы, выглядевшие как небоскребы в море одноэтажных строений.
Найдя среди торговых рядов Данилу Михайловича, начали объяснять ему, что мы хотим место не только в конном ряду, но и там, где торгуют оружием и доспехами. Поцокав языком и содрав с нас семь монет, он расположил нас в хороших торговых местах и торжественно пообещал, что мы будем тут стоять за эту цену, пока не расторгуемся.
Сулим с Дмитром остались продавать лошадей с седлами и без, а мы, отобрав пятерку основных, по одной оседланной от каждого, тех, что продавать не станем, перегрузили на них все наши сумки с мешками и перешли в оружейные ряды. Там перед нами остро стал вопрос, как демонстрировать свой товар при отсутствии телег, которые торговый люд повсеместно использует в качестве торговой поверхности.
Хорошо, что моим товарищам, как опытным в торговых делах людям, этот вопрос пришел в голову еще по пути, и мы по дороге нарубили кучу жердей. Из этих жердей теперь легко, забив в землю вертикальные столбы, положив сверху горизонтальные, соорудили каркас, на который начали развешивать наш товар.
Сабли, кинжалы, боевые пояса, сагайдаки с луками и стрелами мы развешивали на сучки. В кольчуги и доспехи просовывали палки в рукава и подвязывали на двух веревках, чтобы висели, как на вешалке. Вывесив образцы товара, сложили остальное добро внутри периметра каркаса, а коней вернули под присмотр Сулима. Они с Дмитром за это время соорудили из жердей что-то типа коновязи и уже вовсю нахваливали заинтересованному покупателю лошадей.
Коней на базаре было немного, так что появившийся товар сразу заинтересовал народ. На наше оружие тоже смотрели и щупали заинтересованно – ничего другого подержанного на базаре не было, лишь оружейники выставляли немногочисленные новые поделки. Оно и понятно – оружейники привыкли под заказ работать. От нечего делать только самое распространенное оружие куют, а доспехи, кольчуги делались, как правило, только под заказ и подгонялись под конкретную фигуру: никто дорогостоящее изделие просто так клепать не станет.
Для военных трофеев был не сезон, так что, как нынче модно говорить, в этом сегменте рынка нам конкуренции не было. А поскольку во все времена подержанная вещь стоит дешевле, чем новая, хоть может не только не уступать последней по качеству, а даже наоборот, интерес к нашей выставке был нешуточный.
В этот день заняться какими-то другими делами, кроме рекламы и демонстрации своего товара, не получилось – народ толкался до самых сумерек, но торговлей мы были довольны. Сулим с Дмитром могли всех коней продать, но, продав около половины, слегка подняли цены, чем отпугнули покупателей; мы продали две кольчуги, все пять кожаных доспехов с металлическими пластинами, один пластинчатый доспех, но за три уже получили задаток: завтра покупатели должны были донести остальные деньги. Оружия тоже продали немало, но, увидев, что оно идет быстрее доспехов, слегка подняли на него цену, одежка и обувка особо не шла, но кое-что тоже купили, после того как мы цену скинули. Поступило оптовое предложение от одного из оружейников купить все, что продаем из оружия и доспехов, но он давал цену, которая никого не устроила. Завтра базар похуже, чем в субботу, но тоже, говорят, очень людный.
Поскольку мы целый день питались лишь пирогами, которые носили по базару, назад, на постоялый двор возвращались голодные, но довольные. В Чернигове уже чувствовалось влияние северной культуры, поскольку рядом с постоялым двором нас ждала натопленная баня. Тут у нас вышел принципиальный спор: некоторые товарищи, привыкшие мыться перед сном, хотели сперва ужинать, а я поддержал Ивана, который настаивал, что сперва баня, а потом уже можно ужинать хоть до ночи. Поскольку он был походный атаман, народ нехотя согласился. Иван – единственный среди нас, кто бывал в русской бане. Богдану негде было, а я – кто я такой, чтобы открывать рот по этому поводу? Иван живописал процесс и обещал всем райское наслаждение. Народ недоверчиво слушал, но возражать не пытался.
Поскольку на улице уже стемнело, парились мы при масляном светильнике, с удовольствием растирая себя и товарищей суконками. Мы оказались последними из постояльцев, кто занял баню, поэтому могли напариться вволю, никто не торопил. Вениками нас хозяин выручил – запас у него имелся, – откуда у подорожных веники? Я окончательно утвердился в мысли, что первым строением, которое возведу в нашем селе, будет баня.
Потом мы долго ужинали, запивая холодным пивом горячие блюда, а в конце хором исполнили думу про Керима Вырвыноги. Остальные жильцы и посетители постоялого двора требовали повторить, что мы и сделали, после того как нам выставили еще один жбан пива. Перезнакомились со всеми присутствующими, а кроме нас здесь остановилось еще трое купцов с помощниками, ну и с окрестных сел и городков народу было достаточно.
Чувствуя, что все дошли до кондиции, продолжил свою нелегкую работу, потащив за собой Сулима. Выяснив, что двое из троих купцов посещают регулярно Волынь и Галицию, а один из них даже часто бывает на моей родине в Холмском уезде, начал просить его передать весточку родичам, в наше село. Расписал яркими красками, как удачно сложилась наша жизнь в казацких землях, и просил передать родичам и всем односельчанам приглашение переезжать к нам и бросать свою каторгу.
Второму тоже рассказал много интересных фактов из биографии беженцев с Волыни, используя самые распространенные фамилии, не называя конкретных сел, а лишь их приблизительное расположение. Сами анекдоты про католических священников не рассказывал, но начал расспрашивать о том, что они слышали, не притесняют ли православных на польских территориях. Посыпались рассказы, кто что знает, – тут уже Сулим не выдержал, тихонько поведав, что он якобы слышал от какого-то купца в Киеве, и пересказал им пару моих баек про поведение католических священников, чем вызвал дружный смех слушателей. Засыпал я с чувством, что день был прожит не зря: информация медленно, но верно будет растекаться по стране.
В воскресенье после заутрени народ повалил на базар. Все это время мы провели за сортировкой и развешиванием товара – тоже штука непростая, особенно при продаже: ведь нужно было учитывать права собственности. Я вел три счета. В одном кошельке деньги за амуницию трех черкасцев, которые нужно было разделить между мной, Сулимом и Дмитром, во втором – деньги за мои собственные товары, в третьем – за товары Сулима, которые он оставил на меня. Хорошо, хоть у Дмитра ничего своего не было.
Иван торговал нашей с ним добычей с четырех черкасцев, своими товарами и нашей новой киевской добычей на всю компанию. Одному Давиду была лафа – он продавал только свою и батину добычу, так что у него бухгалтерия была попроще. Как там ребята за лошадей будут деньги разбрасывать, я не мог себе представить, поэтому очень подозревал, что там выведем среднюю цену за коня и за седло и разделим по количеству лошадей и седел, что кому причитается. Тем более что коней особо породистых не было – два полных доспеха с оружием стоили как все наши кони.
Еще вчера мы решили, что в понедельник с утра уносим отсюда ноги от греха подальше. Расчет простой: если гонцов сильно ждали и договор был, что в субботу вечером они будут в Киеве, то в воскресенье вечером прибудет следующая партия гонцов, а в понедельник могут начаться оперативно-следственные мероприятия.
Торчать тут с их лошадьми и доспехами в мешках – это, конечно, круто, но глупо, поэтому решили двигать дальше в сторону Гродно: по расспросам, за три дня рысью мы должны были добраться. Гродно – город не больше, чем Чернигов, но богаче, на севере денег у людей намного больше, чем на юге, поэтому и дрались там не переставая. Но это не мешало оживленной торговле по Балтийскому морю, а где торговля – там и деньги.
Первым удалось расторговаться мне. Распродав все оружие, которое у меня было, доспехи черкасских казаков и один из своих, оставил Давиду продавать один мой оставшийся доспех и один Сулима. Сам, отпросившись у Ивана, побежал искать нашу подводу с остатками киевской добычи и решать кое-какие дела перед отъездом.
Еще в походе выяснил у купца Марьяна, которого мы сопровождали, что у него есть приятель, киевский купец, который часто ездит к казакам в Черкассы на базар. И тогда же договорился с ним, что он передаст через него кое-какие вещи на мое имя и оставит у черкасского атамана. Пересмотрев все, что осталось в панском возу из товара, решил, что это мне сгодится: часть на подарки матери и сестрам, да и другим знакомым женщинам, часть – на производственные дела. Поэтому решил внести за этот товар и воз с лошадьми монеты Ивану в соответствующий кошель, а сам поехал по базару скупать остальные необходимые вещи.
Первым делом искал крицу: под Черниговом в болотах народ издавна руду добывал и крицу варил, – скупил всю, что нашел, вышло килограммов триста. На первых порах хватит, а там свою варить начнем. Чай, крицу варить ума особого не надо, только до руды добраться нужно. Заодно расспрашивал мастеров, нет ли у них учеников толковых, которые домницы строить умеют и крицу варить, чтобы к нам работать пошли, обещал и им, и мастеру хорошие деньги.
Поскольку увозил далеко, да еще денег предлагал, двоих мне предложили сразу. Первый не пришелся по душе – лицо не было отмечено печатью интеллекта, а дело-то с ним хотелось новое начать: чугун плавить. Поэтому, ничего конкретно не обещая, сказал, что весной приеду, тогда решим окончательно. Второй был парень пошустрей – тот сразу начал торговаться за монеты, за жилье и прочие блага жизни.
– Погоди, Николай, давай я тебя спрошу кое-что, чтоб потом у нас с тобой свары не случилось. Расскажи, какую ты глину для плинфы выбираешь и что в нее добавляешь.
– Ишь ты, хитрый какой, все тебе расскажи, – это я никому болтать не буду.
– Ты, Николай, совсем дурак или просто придуриваешься? Или я не увижу, где ты копать будешь и как замес готовишь?
– Так то совсем другое, то я уже на место приеду.
– А какая разница тебе, что тебя сразу на работу не возьмут – иль потом со двора спровадят? Ладно, Николай, хитрый ты больно, не выйдет у нас разговора, смотри самого себя не перехитри, а глину на плинфу для домницы белую берут, а чтобы не сильно жирной была, чистого речного песка добавляют.
– Погоди, казак, не торопись, языкатый он не в меру, но работник справный, лучше ты не найдешь. Да и нет у него, окромя меня, никого здесь. Сирота он, сын моей сестры покойной. У себя не оставишь, своих сынов трое, а ковалей в Чернигове в избытке, работы мало, как подрастут младшие сыны – и их отправлять в другие края придется.
– Ладно, тогда расскажи, Николай, как ты руду перед домницей готовишь?
– Дробим, сушим – и в домницу.
– А пустую породу отделить от руды не пробовали, после того как подробили?
– Возни много – в ручье промывай, потом суши, только летом и можно, проще нам все спечь, а потом отковать: быстрее выходит. Да и нет там пустой породы, просто в одном куске руды больше, в другом меньше.
– Зато угля больше тратишь – сперва пустую породу с железом спечь, потом разогревать и ковать.
– Лесов много, чего угля жалеть.
– Ладно, еще одно скажи. Сколько руды кладете и сколько угля? Какой известняк в домницу кладете и сколько?
Тут Николай засмущался:
– Дядька Тимофей завсегда домницу укладывает, никого не допускает…
При этом он мне подмигнул, так чтобы дядька не видел, намекая, что давно уже подсмотрел дядькин секрет. Паренек мне понравился – была в нем независимость и искра божья, ее видно в глазах, ее не спрячешь. Нахальный был не по годам, ну так людей без недостатков не бывает, по мне, так лучше пусть нахальный, чем трусливый.
– Ишь, как бережет дядька Тимофей семейные секреты. Не беда, сами уложим, я эти секреты тоже знаю, да и без надобности нам они, мы будем с тобой по-другому варить – если получится, все у нас секреты выспрашивать будут. Пора до дела. Сколько просишь, Тимофей, чтобы ученика своего к нам на работу отпустить?
– Вольный человек племянник мой, не за монеты его учил, родичу, сыну сестры своей покойной, помогал – ни от тебя, Николай, ни от тебя, казак, ничего мне не нужно. А с Николаем сам сговаривайся. Чего не показывал Николаю, напоследок покажу, неведомо мне, какие секреты ты знаешь, казак, но был бы ты таким хитрым, как показаться хочешь, – сам бы крицу варил, а не мастера искал.
Я поклонился дядьке Тимофею:
– Спасибо тебе за все. Приезжай к нам через три зимы – покажем тебе, что мы с Николаем воздвигнем: не домницу, а домнище высоченное на восемь-девять сажен высотой.
– Ага, давай, казак, думаешь, ты один такой хитрый? Вместо крицы одно свинское железо на дно натечет – тогда будешь делать домницу о двух сажен, как все люди.
– Умен ты, дядька Тимофей, а скажи – сколько монет ты в год выручаешь? Шестьдесят серебряков выходит?
– Сколько ни есть, все мои, а тебе какое до того дело?
– Давай так, Николай. За первый год положим тебе сорок монет. Будешь получать три серебряка в месяц и зимой и летом, а на Рождество и на Пасху еще по два сверху. Как доход какой с твоего труда пойдет, так сразу по пять серебряков в месяц получать будешь. Получится толк с задумки моей – то и по десять со временем получать станешь. Подворье тебе всем миром поставим, отработаешь. Невесту с собой вези – у нас парней много, девок мало, там не найдешь. Выезжай не позже Масленицы, пока дороги не развезло: как подсохнет – татары появятся, тогда уже до осени ждать придется. Если согласен на такой уговор, познакомлю тебя с купцом, который тебя в Киев доставит, а там к товарищу своему в обоз подсадит, что в Черкассы на базар ездит. А из Черкасс тебя уже к нам довезут, там недалече.
– Ты, казак, не гони лошадей, тут помозговать надобно, а тебе давай раз, два, бросай все и езжай.
– Ну, мозгуй, Николай, а я пока поищу мастера, что из меди мне кое-что сделать сможет. Нужен мне медный котел большой, на сотню человек готовить, но с крышкой, и трубка медная мне нужна, не знаете, кто такое у вас изготовить может?
– В следующем ряду Ивана Медника спрашивай, он мастер добрый, он тебе такое склепает из листа медного. Только торгуйся с ним, а то он любит цену заломить.
По дороге к мастеру увидел купца, который пергаментом торгует и прочими пишущими принадлежностями, купил у него тоненькую стопку пергамента и веревки специальные с круглыми дощечками, залитые воском, которыми письмо заматывать, а на дощечку печать ставить.
Сразу возник вопрос с печаткой. Найдя купцов, которые торгуют перстнями с печатками, начал рассматривать изображения. Сюжетов было много, все хищные. Не только звери, но и различные библейские сюжеты, связанные с насилием. Георгий Победоносец, бьющий змия копьем, дамочка с отрезанной головой в руках, ну и другие детские картинки. Поскольку, не разбираясь в геральдике, поставив такую печатку, можно сразу попасть на плаху, увидел абстрактную живопись на одном из перстней, которая мне сразу пришлась по душе своей древностью и символизмом.
На перстне был изображен языческий коловрат, известный в наше время как фашистская свастика. Поскольку мое появление в этом мире тоже было связано с вечным круговоротом элементов мироздания, мне захотелось носить этот символ на руке. Тем более что мне было точно известно о его отсутствии в княжеской геральдике – уж больно известен он был в мое время. Будь он на гербе известной личности, такую подробность обязательно бы упомянули историки. Прикинув, что хочу купить, начал яростно торговаться за крупный перстень с изображением то ли рыси, то ли леопарда.
– Я тебе по весу кольца золотыми монетами даю, ты что, не знаешь, что монеты завсегда дороже золота по весу? Бери монеты, пока даю, таких перстней везде полно, в другом городе на базаре куплю.
– Не нужны мне твои византийские монеты, казак, дрянное это золото, ты мне талеры давай, у нас талеры в ходу.
– Вот когда с ляхами или тевтонами воевать будем, тогда у меня талеры в кошеле появятся, а с крымчаков пока только византийские монеты содрать можно. Не хочешь – как хочешь, но больше, чем по весу, монетами не дам. Если нет у тебя перстня за мою цену, значит, у другого найдется.
– Погоди, казак, вот этот перстень хочешь? За него по весу твоими монетами возьму, но так, чтобы перевесили, согласен?
– Зачем мне твой перстень языческий? И что это на нем намалевано – то ли крест, то ли паук? Побойся Бога, носить такое на руке – меня засмеют все.
– Ну и что, скажешь, род твой древний, кольцо фамильное, сотни лет передается от отца к сыну, а глянь, какой видный перстень, где ты такой найдешь? Покупай, казак, вдова оставила продать, соседка моя, я бы дороже за него просил.
– Ладно, ставь весы – раз такое дело, возьму перстень, он вроде добре на пальце сидит.
Отвалив за печатку четыре золотые монеты, пока весы не склонились на мою сторону, пошел дальше искать Ивана Медника. Найдя вышеупомянутого мастера, попытался объяснить, чего мне от него нужно:
– Нужен мне казан медный десятиведерный, крышка, чтобы плотно к нему прилегала. Крышка не плоская должна быть, а как купол. И шишак в середине крышки, в самом верху, как кулак, но пустой внутри. И еще мне трубка медная нужна, чтобы дырка в ней была, как мой палец, аршин десять длиной, и скрутить ее нужно кольцами, два аршина трубки в одно кольцо. Так, чтобы вышло четыре кольца, а последних – два аршина прямой. Понял, о чем я толкую?
– Да чего тут не понять. Казан десятиведерный с крышкой как купол, трубы медной десять аршин.
– Сколько монет хочешь за работу такую и когда готово будет?
– Дорогой казан ты хочешь, казак, и трубы медной десять аршин, готовь двести монет за это все.
– Вот ты говоришь, Иван, что понял все, а я гляжу, что не понял.
– А чего я не понял?
– Не надо мне казан и крышку золотом сверху крыть, пусть медные остаются, а то, я погляжу, ты посчитал, что золотить мне казан будешь, – побойся Бога, не каждую церковь золотят. За двести монет доспех знатный купить можно, а тут простой казан. Посчитай без позолоты, я думаю, не больше чем восемьдесят монет насчитаешь.
– Какие восемьдесят, казак, ты знаешь, сколько медь стоит? Я что, со своего кошеля докладывать буду? Нет, самое малое – это все тебе в сто восемьдесят монет обойдется.
– Как-то ты мудрено считаешь, Иван Михайлович. Пуд меди стоит сорок монет, пуда тебе хватит и на казан, и на трубу, ну и сорок монет за работу. Это даже много: коваль за год сорок монет зарабатывает. Никак больше восьмидесяти не выходит.
– Где ты видел пуд меди по сорок монет? Привези, я у тебя куплю, – а у нас пуд меди меньше чем за пятьдесят серебряков не найдешь. Пуда мало на эту работу, два пуда нужно, ты посчитай, сколько в отход пойдет, меньше чем сто пятьдесят монет никак не выйдет.
– Ладно, уговорил. Добавлю тебе десять монет. Девяносто за все – и по рукам, а про отход ты дурачков поищи рассказывать. Какой отход с меди? Не морочь голову ни себе, ни людям, а то поеду в другой город медника искать.
– Кто тебя считать учил? Два пуда меди – уже сто монет, ну и мне за работу тридцать, вот и считай.
– Теперь слушай меня, Иван Медник. Вон видишь, купец от тебя за двадцать шагов торгует, черный с бородой, его Иосиф зовут. Вот он тебе медь по сорок монет продаст. Полтора пуда – это даже много для этой работы, итого шестьдесят и тебе сорок. Это мое последнее слово, нет – значит, другого мастера искать буду. От тебя только одно слово хочу слышать – либо да, либо нет, остальное пусть другие слушают. Скажи свое слово.
– Ну, если Йоска по сорок продаст, хоть двадцать монет на работу остается. Понравился ты мне, казак, для другого бы не взялся, – давай за сто монет.
– Когда готово будет?
– Тут удача тебе подвернулась, казак: казан у меня готовый уже есть, осталось крышку к нему изготовить и трубу, так что за две недели все готово будет.
– Опять ты все напутал, мастер. Это тебе удача подвернулась. Сколько ты этот казан продать не мог, а порезать на куски и другое что сделать – жалко было? Эх, знал бы наперед, больше девяноста монет не дал бы.
– Жадный ты, казак. Нельзя так. Знаешь ведь завет Божий: что отдал – то твое. С легким сердцем нужно монету отдавать.
– Вот-вот. Это ты себе каждый раз повторяй, когда на базар идешь. Вот тебе пятьдесят монет задатку. Через две недели найдет тебя купец Марьян из Киева, отдаст пятьдесят монет и все заберет. Чернявый он, лет сорок ему, шрам рваный на левой щеке.
– Не сумлевайся, казак, все готово будет.
– А ты мне скажи еще одно, Иван Медник. Нужен нам мастер, что медь и бронзу лить умеет. Колоколов нам не хватает на церквях. А большой колокол на месте лить нужно. Вот и ищем, кто бы сгодился к нам на работу поехать, хоть на три зимы – вылить все, что нужно, нам мастера обучить. Мы бы монет отсыпали немало за работу такую.
– Хорошие литейные мастера – это только монахи в монастырях. Лучше ты никого не найдешь.
– Поговорил бы ты, Иван Михайлович, с настоятелем. Может, отпустит кого к нам на время. Уж мы бы монастырю отдарились за доброту такую. Дело то для веры христианской нужное: негоже церкви без колоколов стоять. Да и другая работа по литью имеется. Замолви словечко, Иван Михайлович, вижу, вхож ты к ним, мы за добро добром ответим, не сумлевайся. Да и не к спеху оно. На следующую зиму мастер нам нужен, есть время собраться и все сготовить. Если что узнаешь – передай купцом весточку казаку Богдану Шульге. Так меня прозывают.
– Верно, казак. Знаю я настоятеля, часто они через меня медь и олово закупают. Но тут уж как получится, сам понимаешь, не в моей то воле. Но весточку передам, даже если не отпустит настоятель никого к тебе, чтобы ты в других местах искал.
– Спаси Бог тебя, мастер Иван, будем ждать.
Доставил купцу Марьяну свой груженный крицей и подарками воз, монеты на казан с трубкой медной, на дорогу. Объяснил, где через две недели он должен казан медный забрать и у кого, пошел обратно к ковалям, прихватив с собой лишь пергамент с завязками, который спрятал в специальный мешочек, полученный от купца. Надо быстро научиться бумагу делать, а то на этой коже не напишешься, больно дорого выходит.
– Ну, что надумал, Николай? Едешь в наши края? У нас потеплей будет, чем у вас, мерзнуть точно не будешь.
– Я бы поехал, казак, сколько можно у дядьки на плечах сидеть, да только монеты на дорогу нужны, а у меня нет.
– За то не думай. Сам поедешь или с женой?
– Сам пока. Не пустит ее никто со мной – нет у меня ничего, – да и сама не захочет. Вот приживусь на новом месте – тогда заберу.
– Послушай меня, Николай. Я, может, и моложе тебя, но таких, как ты, уже перевидал много. Никто пока невесту свою за собой забрать не смог. Как поедет домой свататься, а она давно уже замужем за другим. Поэтому скажу тебе так. Любишь девку – не слушай ее, в таких делах девка не советчик, мешок на голову – и в церковь. А потом вдвоем к купцу в обоз – и к нам езжайте. Не пропадете, мы, когда ехали пять лет назад, четверо нас уже у мамки было, все малые, а ничего, никто не пропал. Так что думай добре, парубок, а делай, как я советую. Вот тебе десять монет на дорогу – то тебе отрабатывать не надо, считай, что это мой подарок тебе на свадьбу. А вот девять монет тебе наперед, за первых три месяца весенних. На Пасху еще две монеты получишь. Как в Черкассы доедете, ищите казака Богдана Шульгу, что под рукой Иллара Крученого ходит, там вам каждый подсобит дальше добраться, аль весточку мне передаст. А если загодя весточку купцом передадите, то сам в Черкассах встречу. Пойдем, я тебе купца Марьяна покажу, он вас довезет и в Киеве пересадит. А пока скажи мне, Тимофей Иванович, только правду скажи: где мастер есть, что пилы знатные кует и точит? Нужны мне пилы лучковые, чтобы бревна на доски пилить, много нужно и самых лучших.
– И у нас мастера есть, но все хвалят пилы из Бобруйска. Есть там мастер знатный – то ли у немца учился, то ли у варяга, то мне не ведомо. Но знаю, что пилы его по всей Руси купцы возят. Вон того купца видишь, рыжий такой, мордатый? У него спроси: он часто в Бобруйск ездит.
Взяв с собой Николая, чтобы познакомить с купцом Марьяном, подошли мы к рыжему купцу.
– А сказали нам добрые люди, мил человек, что возишь ты пилы из Бобруйска и мастера знаешь, что их кует. Еду я на днях в Бобруйск, хочу пил лучковых десяток купить к себе в село, плотник наш просил. Нечем ему бревна на доски распиливать. Подскажи – где мастера того искать, сколько монет мне нужно?
– Мастера Макара Терентьевича тебе каждый покажет, когда заедешь в кузнечную слободу. Она небольшая, пять-шесть кузен стоит. На базар он в субботу выходит, если есть с чем. А монет – тут как сторгуешься, но меньше чем две монеты за полотно не выйдет. Так и рассчитывай.
– Две монеты? Да за две монеты кинжал в ножнах купить можно.
– Так не хочешь, казак, – не покупай. Вон пойди кузнечным рядом – там тебе за две монеты и четыре лучковых пилы продадут. Только я вместо тех четырех одну Макарову пилу беру и с прибытком продаю. Было у меня их два десятка, а уже нет, даже показать тебе нечего.
– Да твой Макар, поди, богаче князя будет.
– Молодой ты еще, казачок, не держи обиды, но мелешь дурницы своим языком. Чтобы быть богаче князя, нужно сначала князем стать, а ты иль я богаче князя не будем – хоть возом серебро вози. Потому как князь когда захочет, тогда твое серебро и заберет. Понял?
– Понял. А чего Макар в таком маленьком городке сидит, не едет в Гродно, к примеру?
– А того, что в Бобруйске князя нету, казак, а в Гродно есть.
– Умен ты, купец, спаси Бог тебя за совет и за науку.
– И вам поздорову быть, красны молодцы, если что, подходите еще.
Познакомил Николая с купцом Марьяном, договорившись с ним, что отвезет Николая с женой или самого, это уже как Богу будет угодно, в Киев и пересадит на обоз в Черкассы. Хотел еще попросить его – сможет ли он для меня закупить в Киеве и отправить в Черкассы сто мешков зерна, сорок мешков ячменя, двадцать мешков овса и когда это все случится. Но прикинул нашу поездку по срокам и понял, что, скорее всего, мы приедем в Киев либо так, как и он, либо раньше него.
Пока он все продаст, пока обратно доберется, так что смысла оставлять ему монеты на зерно не было – может так случиться, что еще и ждать его буду, пока он мой воз с крицей и прочими подарками в Киев пригонит. Попрощавшись с ним и с Николаем, пошел обратно к нашему стенду торговать остатками.
Настроение было мрачное. Целый день сегодня контролировал свое поведение и реакции. Но малейшая расслабленность после того, как казалось, что все вопросы решил, – и у меня с уст срывается совершенно глупый вопрос. Причем, как ни перетряхивал свое сознание, истоков этого вопроса найти не удалось. Вырвался как черт с табакерки. Единственное внятное подозрение касалось Богдана. Это, конечно, не его вопрос – Богдан стеснялся разговаривать с малознакомыми взрослыми, а уж вопросы им задавать и подавно.
Но это его игры с моим сознанием продолжаются. Надо, когда будет свободное время, попытаться пообщаться с ним по этому вопросу. Когда я бдителен, любые эмоциональные порывы и связанные с ними мысли проходят через сито контроля и отсеиваются, но малейшее послабление – и какие-то подростковые эмоции и мысли вырываются на свободу. И еще обратил внимание, девки молодые на меня глазками стреляют, но стоит им мне в глаза взглянуть – так сразу улыбаться перестают, в лице меняются, как будто страшилище какое увидали.
– Давид, а что это тебе все девки улыбаются, глазки строят, а от меня воротятся, будто черта увидали?
– Хмурый ты больно, Богдан, нелюдимый. Девки любят, чтоб ты им улыбался приветливо, слово ласковое сказал.
– Ладно, будем улыбаться.
– И смотришь ты, Богдан, словно не девка перед тобой стоит, а пустое место.
– Да понял я, понял. Буду ласково смотреть.
– Ничего ты не понял, – в сердцах промолвил Давид: у него явно что-то наболело, и он жаждал со мной этим поделиться. – Ты на всех так смотришь. Какой день мы с тобой рядом, я на тебя гляжу и вижу. Как мужик перед тобой новый появится, ты первым делом так на него глянешь, как будто мыслишь – как его прибить сподручней будет. А потом он для тебя уже пустое место. Бабы – они биться не могут, так ты сразу на них как на пустое место смотришь. Только на нас – на меня, на Ивана, Сулима – как на людей глядишь. Остальные для тебя не пойми что – и не комар, и не люд.
– Иван, чего он вцепился в меня, как клещ? Как будто я Ирод какой, каждый день дите невинное режу. Меня давеча рыло пьяное нарочно толкнул, свары искал, другой бы ему в ухо сразу дал – а я сдержался, мимо прошел. Люблю я люд, Давид, сильно люблю, как Христос нас учил. А что гляжу хмуро – так то, видно, после болезни еще не отошел.
– Ага, любишь. Так бы обнял всех и придушил.
– А вот ты мне, Богдан, правду скажи… – Видно, и у Ивана наболело, базар уже опустел, покупателей нет – давай мы Богдану устроим вырванные годы. Какое-никакое, а развлечение. – Это ж ты, а не Сулим замыслил, как ляхов бить, – не мог Сулим такого удумать. Сулима я не первый год знаю, дозорец он знатный и лучник, таких поискать, но такого удумать он бы не мог.
– Может, мы с вами, братцы, в княжий детинец поедем речи такие вести? И чего мы тут стоим? Все уже по домам разъезжаются, и нам пора.
– За доспех полный мне задаток дали пять монет, просили обождать.
– А Сулим с Дмитром чего стоят, к нам не едут?
– Вот пойди у них и спроси. Мне почем знать?
Так меня два раза просить не нужно. А то взялись правду-матку вагонами валить. Ну, нелюдимый я, что ж мне теперь, в монастырь идти? Как там, в известном анекдоте: «Ну, Змей Горыныч, ну, дерьмо зеленое, зато живой!» Нет, какой-то неподходящий анекдот вспомнился. Не про меня это.
– Кого ждете, Сулим? Домой пора собираться.
– Дал мне купец какой-то две монеты задатку за двух лошадок, просил дождаться.
Богданово чувство тревоги молчало, зато мое вопило благим матом:
– Хапайте лошадей, хлопцы, и айда к Ивану, чую, беда будет.
Сулим, молча кивнув Дмитру, вскочил на своего коня. Мы, разобрав поводья, поехали с пятью нашими и двумя оставшимися заводными к Ивану.
– Иван, грузим все, что осталось, и тикаем отсюда. Сулиму тоже две монеты залога оставили и просили дождаться – чую, побить нас за монеты надумали.
– Чего ты, Богдан, всполошился, как гусак? Кто нас побьет, люди вокруг. Дали Сулиму задаток за коней и нам дали за доспех – чего тут такого?
– Собираемся, Иван, и я беду чую – не сподобился мне сразу тот купец, глаза прятал, паскуда, – неожиданно поддержал меня Сулим.
– Я слово дал, что дождусь…
– Грузим мешки, братцы, и уносим ноги отсюда. Не одни мы монеты считать умеем. Я больше чем на шесть сотен сегодня наторговал, да и у вас монет не меньше. Пришлые мы, никто за нас не встанет. Чую, ждут уже нас по дороге в постоялый двор, но ничего, пусть ждут, долго ждать будут.
– Может, и ваша правда – уж больно он просил, чтобы я его дождался, да и с виду двух таких, как он, нужно в тот доспех паковать, и то место останется… – Иван задумался. – Как ехать будем? Можно с ходу прорываться – у нас у каждого полный доспех, стрелами не побьют, а на дорогу с копьями выйдут – тут мы их стрелами посечем и прорвемся.
– Коней жалко. Посекут стрелами тати, добивать придется. Есть прямая тропка в нашу корчму. Через поле и через лес. Видел, как с утра девка, что хозяйке помогает, по той тропке из лесу выходила. Я ее и расспросил, где ее завтра с утра в лесу поджидать и куда та тропка ведет.
– А она что?
– Рассказала, что тропинка через лес, дальше через поле и на дорогу выходит. Вот мы по ней и проедем. Я, как сегодня на базар ехали, разглядел, где она начало берет. Вот оно как бывает – кабы не девка, не знал бы про тропинку.
– Да что ты заладил – тропинка да тропка. Что тебе девка та сказала?
– Сказала, что вечером домой не идет, ночевать на постоялом дворе будет, так что там ее ловить нужно. Думаю, Иван, соглядатаи за нами следить будут, шагом поедем, как сверну на тропку – так погоняйте коней за мной что есть мочи.
– Добро, Богдан. Давайте, хлопцы, тетиву натяните, щит под руку, едем шагом, за Богданом глядим.
Выехав в поле, за город, спинным мозгом чувствовал глаза, провожавшие нас, но Иван вертеть головой запретил. Мы неспешно двигались в сторону близкого леса, где метров через триста по лесной дороге стояли рядом с паромом подряд несколько постоялых дворов.
– К тропинке подъезжаем, – негромко сказал спутникам и, повернув с дороги, пришпорил свою лошадь. Наклонил голову к самой гриве, чтобы мелькающие ветки не испортили мою, как охарактеризовал Давид, нелюдимую физиономию, смотрящую на всех как на пустое место.
Мы быстро выбрались обратно на дорогу прямо рядом с нашим постоялым двором и благополучно въехали в открытые ворота.
Народ как раз собирался после торгового дня, двое купцов уже сидели за столами. Не занося своих мешков с товаром, которых осталось совсем немного, мы первым делом заказали ужин и пива – расслабиться после трудового дня и снять стресс. Никаких объективных данных, что на нас готовилось нападение, не было, народ начал потихоньку посмеиваться над нашими с Сулимом страхами, а мы беззлобно огрызались, смакуя кашу с мясом и квашеную капусту, пироги с мясом и с сыром. Постоялый двор наполнился гостями, громкими голосами, чавканьем, хрустом костей и бульканьем жидкости.
Когда мы окончательно расслабились и почти забыли все тревоги и подозрения, в большой столовый зал постоялого двора вошел то ли пан, то ли боярин, кто их разберет в сегодняшней Руси, в сопровождении четверых вооруженных челядников. Они уверенно направились в нашу сторону, с трудом пробираясь через полный зал, заставленный столами и лавками. Иван, глянув на них, негромко скомандовал:
– Все стали сзади меня. Надеть шлемы. Щиты на руку. Луки рядом. Я говорю. Тут бучи не подымаем, если скажу выходить во двор – выходим. По моему слову сразу их рубим или стрелами сечем.
– Во дворе подмога у них может быть.
– И подмогу порубим, не боись.
Надев на головы шлемы, которые лежали рядом с нами на лавках, разобрав и зацепив на левую руку щиты, мы выстроились за спиной Ивана, который продолжал сидеть и цедить пиво из кружки. Я сразу взял в руки свой взведенный еще на базаре самострел, который притащил с собой в зал. На конюшне его не оставишь, сопрут, да и разрядить нужно. Хотел сразу во дворе разрядить, даже тупую стрелу наложил, а потом лень стало – старый кожух ищи, на ветку вешай, – перед сном, думаю, в комнате, тюфяк расстреляю. Ребята достали свои натянутые луки, с которых они так и не успели снять тетивы. Не имея численного перевеса, пробирающаяся к нам компания заметно проигрывала в вооружении и защищенности, так что в случае столкновения шансов у них не было.
– Иван, может, пану в лоб тупой стрелой дать? Челядь без него разбежится, и бучи большой не будет, – шепотом спросил.
– Как скажу громко «Богдан» – тогда бей.
Отойдя за спины Давида и Дмитра, так, чтоб меня и самострел было не особенно видно, наблюдал за приближающейся компанией.
Внимание на себя обращал только их предводитель, высокий стройный мужчина лет тридцати от роду. Смуглое лицо дышало энергией и предвкушением столкновения, одного взгляда было достаточно, чтобы понять: миром мы не разойдемся. Его можно было назвать красивым – многим женщинам понравилась бы холодность и жесткость, сквозившая в чертах его правильного лица. Только глубоко сидящие черные глаза слегка портили гармонию, придавая лицу нечто первобытное. Остальные были обычные крестьянские парни, не самых лучших душевных качеств, которых слегка натаскали работать копьем и саблей. Видно было, что большого военного опыта они еще не успели приобрести.
Подойдя к нам, они, не обращая внимания на наш боевой вид, начали разыгрывать заготовленный спектакль:
– Это они, Петро?
– Они, пане. Взяли задаток за товар и удрали.
– Ну что, попались, ворюги, думали, не найдем мы вас? Подымайтесь – и за нами пошли. Поедем к князю – завтра вас или повесят, или пятьдесят батогов всыплют. Просите, чтоб сразу повесили, меньше мучиться.
– Да ты, Богдан, не горячись, присядь, потолкуем, в ногах правды нет.
Пока пан удивленно смотрел на Ивана, перекрестившего его, я, упав на колено, вскинул самострел за спинами товарищей, стрельнул пану в лоб тупой стрелой промеж их рук. Стрела ударила в шерстяной подшлемник, прикрывающий лоб, но это не изменило результата: в глубоком нокауте пан упал на землю.
Поскольку на мою возню за спинами никто не обращал внимания, да и заметить что-либо за плечами трудно, все в зале, и панские челядники в том числе, мало что поняли. Нет, они, безусловно, знали, что это наших рук дело, но поскольку самострел мой практически бесшумен, стрела отлетела куда-то под стол, деталей никто не рассмотрел.
– Сомлел, сердешный, – трагично вымолвил Иван. – Несите его бегом на двор да водой обмойте, может, очухается, а нет – везите к знахарке, может, яйцом откатает. Совсем извелся пан ваш. А все из-за Иуды этого. Иди сюда, Петро, расскажи нам, что за навет ты на нас наговорил своему пану, что тот аж сомлел от горя? Куда пошел! Стой, тебе говорят! Держите его, люди добрые, из-за него вся буча, сейчас мы его к ответу призовем!
Петро, оставив своего пана на руках своих подельщиков, как ошпаренный выскочил во двор. За ним вышли остальные, неся на руках бесчувственного предводителя. Иван, распекая хозяина, что у него по постоялому двору тати ходят, пугают честный народ, дал нам команду. Прикрывшись щитами, с луками наготове мы высыпали во двор. Было темно, света луны и звезд было явно недостаточно, чтобы все разглядеть, но никто на нас не нападал, лишь слышались удаляющиеся голоса и топот копыт.
Армия ослов под предводительством льва, безусловно, сильна, пока лев на них рычит и командует. Стоит его убрать, как армия ослов моментально превращается в стадо тех же ослов, забыв все, чему их учили.
Собравшись, мы вскочили на коней, погрузили все добро, разобрали заводных. Прикрывшись щитами, помчались минут через пятнадцать вслед за местными рэкетирами к развилке дорог в сторону Гомеля. Засады, к счастью, не было. Видно, либо не смогли организоваться без вожака и оставить засаду на дороге, либо решили, что мы ночью не выедем и все можно будет доиграть завтра, когда поставят своего командира на ноги.
Ночью при свете луны и звезд по наезженной дороге передвигаться можно, но страшно. Поэтому, объехав город и выехав на дорогу в Гомель, мы остановились в первом же попавшемся постоялом дворе, отъехав от Чернигова не больше двух километров. Любопытному хозяину сказали, что мы гонцы из Киева, едем в Гомель. Свободная комната у него нашлась – базарные гости как раз разъехались. Поспав с комфортом, встав затемно, мы быстрой рысью двинулись подальше от Чернигова, где нас, безусловно, многие будут сильно любить и искать. Чтобы выразить нам всю глубину своих чувств.
Личность боярина местные жители опознали и успели нам рассказать много любопытного, пока мы не дали деру со старого места жительства. Нашлись в зале люди, живущие неподалеку от его имения и двух сел, которые были даны ему князем в кормление. Располагалось оно в дне езды в сторону Новгорода-Северского, километрах в тридцати от Чернигова. В дружине боярина, как мы и предполагали, было до двадцати бойцов. С двух деревень такой отряд кормить проблематично – военная добыча нужна. Видать, кто-то из его людей обратил на нас внимание, прикинул стоимость нашего товара – раз мы не купцы, монеты все при нас будут, – ну и дальше все было продумано с умом. Дать задаток, задержать на базаре дотемна, а по дороге на постоялый двор побить и обобрать. И когда мы, вместо того чтобы ехать по дороге, где нас так сильно ждали, вдруг, пренебрегши их обществом, выбрали другой путь, ребят не на шутку расстроило такое невнимание, вот и решили они нанести нам визит.
И дальше все по уму было. Пришли в корчму, начали откровенно хамить, заметно уступая нам в случае боевого столкновения. Нормально было бы вывести их на улицу и прибить без свидетелей за такие слова. А там нас уже засада поджидала. Но того, что мы пульнем их предводителю и вдохновителю в лоб тупой стрелой прямо в зале, никто не ожидал. Шлем у него удачный оказался, европейский, с откидной маской, закрывающей половину лба и лицо. Маска была откинута, а лоб прикрыт только шерстяным подшлемником.
Мы даже не сердились на боярина: мы для него были такой же легитимной целью, как для нас ляхи. Да и мало нас, чтобы сердиться и планировать ответный визит вежливости. Были задания поважней. Когда под Гомелем остановились в корчме перекусить и дать лошадям часик отдыха, от нечего делать обсуждали детали, как нас ограбить хотели. Все сошлись во мнении, что по уму все пан делал, – один я возражал. Не нужно было два задатка давать: был бы один задаток – никто бы ничего не заподозрил, и остались бы мы на базаре ждать припозднившегося клиента.
Тут классический пример того, когда «лучшее – враг хорошего», или польский вариант: «Цо занадто, то нездрово». Да и лезть в зал нахрапом, когда мы по тропинке ушли, было чистой авантюрой и расчетом на агрессивных дураков – видно, привык пан с такими дело иметь. Разумней было затаиться, чтобы мы расслабились, а утром напасть, можно даже на выезде с постоялого двора. Никто из посторонних в чужую драку лезть не будет.
Разобрав в деталях свои и чужие тактические построения, мы единогласно решили, что все делали правильно, поэтому никто из нас в лоб не получил и монет не потерял. Довольные проделанной аналитической работой, продолжили свой путь в сторону Бобруйска.
Как нам объяснил хозяин корчмы, до Бобруйска от Гомеля обозом пять дневных переходов. Соответственно, в местах ночлега обозов на трассе повышенное количество постоялых дворов, а в других местах их нет совсем. Из этих соображений нам следовало планировать свои дальнейшие передвижения. До сумерек мы успели проехать три обозных дневных перехода. Можно было ехать дальше, на каждого из нас было по три лошади, но дорога лесом, в темноте, волки могут лошадей поранить, – рисковать смысла не было. Переночевав и выехав утречком, мы задолго до полудня прибыли в Бобруйск. Пока ребята в корчме заказывали обед и утоляли жажду прохладным пивом, поехал искать знаменитого мастера.
Бобруйск представлял собой, в моем понимании, небольшое село, обнесенное земляным валом и частоколом. Чем-то он напоминал Черкассы, только ландшафт другой и размерами чуть побольше. Если в Черкассах было около сотни дворов, то здесь навскидку сотни полторы. Кузнечная слобода, в которой стояло пяток кузниц, располагалась метрах в пятистах за частоколом, недалеко от речушки. Из всех кузниц валил дым, и мне сразу указали, куда мне надобно. Пришлось обождать, пока мастер не соберется домой на обед, поскольку готовые изделия, естественно, хранились дома. Дальше мы долго торговались.
– Побойся Бога, Макар Терентьевич, не лупи ты с меня последнюю шкуру. Я ведь не купец, мне твои пилы для дела нужны. А пока то дело поставлю, еще год пройти может. Где же мне монет на все взять?
– Откуда мне знать, кто ты, воин? Ко мне купцы и в дерюги одетые приходили, чтоб цену сбросил. Я так скажу: для дела три – пять пил берут, а не тридцать.
– Так ты послушай, что я сделать хочу. Хочу колесо поставить, чтоб вода его крутила, как для мельницы, а тем колесом буду бревна на доски пилить.
– Глупство ты речешь, воин. Колесо вертится, и жернова вертятся, потому мельница работает, а колесом бревна пилить – нет такого, не может такого быть.
– А если покажу тебе прямо здесь, что может такое быть, скинешь цену?
– Да я тебе их так отдам, если мне такое чудо покажешь!
– Ну, неси тогда сюда колесо от воза, две палки ровных, и в помощь кого-нибудь зови.
Продемонстрировав Макару Терентьевичу с помощью этого нехитрого набора элементов принципы преобразования вращательного движения в поступательное и объяснив взаимодействие частей, забрал тридцать вожделенных длинных лучковых пил, идеально подходящих для продольного распила бревен. Достал из кошеля пятьдесят монет и положил на стол.
– Это я тебе не за пилы монеты даю, а за то, что выслушал меня и согласился, спорить не стал. Редко такое увидишь. Бывай здоров, Макар Терентьевич, как используем твои пилы – за новыми приедем, нет ничего вечного на земле. А захочешь на пилы свои посмотреть – милости просим к нам в гости на следующую осень. До того времени, надеюсь, запустим колесо в работу. Ладьей до Черкасс доплывешь, там спросишь казака Богдана Шульгу. А может, и осесть у нас захочешь.
– Поздно мне уже, казак, с места срываться. Но пять сынов у меня растет, всем на одном месте тесно будет – поглядим, может, и к вам кто захочет.
– На следующую зиму приедем к тебе за пилами, заготовь нам сорок или лучше пятьдесят, лучковых, до следующего Рождества заберем.
– Чудной ты, Богдан. Другой бы такое и за сто монет никому бы не показывал, прятал бы до смерти, а ты мне монеты за пилы суешь.
– Тут ведь какая штука, Макар Терентьевич. С одной стороны, двадцать монет я выторговал, а с другой, Бог мне то открыл, не мое оно, значит, делиться должен с теми, кто поймет и кому с того толк будет. Ну, бывай, мастер, то разговор долгий, спешим мы дальше, в другой раз приеду – договорим.
– Ишь, как завернул. Доброй вам дороги, воины, даст Бог, свидимся.
За Бобруйском, по дороге в Слуцк, пошел снег, темп езды упал, нужно было вглядываться в дорогу. Легкой рысью, а кое-где шагом мы преодолели еще полдороги до Слуцка и решили переждать разыгравшуюся метель в тепле постоялого двора. Не стоит, конечно, прогибаться под изменчивый мир, но метель – это особый случай. Ее лучше не прогибать, а слушать, как она поет за окном, самому протягивая руки и ноги к горячей печке.
Да и подумать нужно основательно, как засветиться перед князем Витовтом с положительной стороны и не потерять при этом жизненно важных органов. Чем больше я над этим думал, тем меньше достойных внимания вариантов поведения оставалось. Такая легкая на первый взгляд задача при внимательном рассмотрении открыла пытливому взору много очень тяжелых и кривых деталей, которые нужно учитывать в окончательном решении. Жизнь и математика вновь демонстрировали свою коварную связь. Так и в дифуравнениях. Общее решение просто и красиво, но стоит задать жизненные краевые условия – и ты понимаешь, что твой убогий разум красоты этого решения постичь не в силах, только численными методами ты способен решение найти. И ничто тебе не поможет, только терпение и труд.
Воодушевленный таким пришедшим в голову откровением, я терпеливо и трудно перебирал варианты, пока не уловил основного алгоритма поведения с князьями. После этого все стало просто. Счастливо улыбаясь, заснул.

Глава 3,
в которой описывается алгоритм поведения с князьями

Утром мы не спеша позавтракали, собрались и легкой рысью тронулись в Слуцк, до которого, по словам знающих людей, оставалось два обозных перехода. Если перевести это в систему СИ, то получалось около шестидесяти километров. Слуцк был пусть небольшим, но княжьим городом по дороге на Гродно. Если мне не изменяет память и если все произойдет как в нашей истории, именно сюда переведут через пять лет киевского князя Владимира Ольгердовича, а на его место посадят Скиргайла, у которого скоро, уже через два года, отберут титул Великого князя Литовского. Где он мыкался еще два года, пока в Киев его не перевели, не помню – наверно, на севере, в Вильно сидел, пока Витовт его не выпер.
Ягайло пытался в лице Скиргайла создать противовес влиянию Витовта в Литовском княжестве. Если на севере большинство дворянства держало сторону Витовта, то на юге Скиргайло пользовался уважением у многих князей и дворян. Несмотря на то что он всегда поддерживал Ягайлу и никогда не выступал против него, он остался православным, не перекрестился в католики после принятия Кревской унии. Правителем и полководцем он тоже был изрядным. И Витовт и крестоносцы не раз получали от него по голове. Но не вышло противовеса: через год, в одна тысяча триста девяносто шестом, преставился князь Скиргайло. Ходили упорные слухи, что отравили князя, ибо здоровья он был отменного, не болел, а помер внезапно. Даже подозрения падали на священника православного, который в тот день обедал совместно с князем, но все это слухи – что там было на самом деле, никто не знает, но в логике такой интерпретации событий не откажешь.
Чин у священника был немаленький, значит, скорее всего, он был греком, из Византии присланным, а там травить умели и делали это с огромным удовольствием. Чем его Витовт купил, в истории не упоминается, но мог банально денег дать. Подавляющее большинство присланных из загнивающей Византии духовных пастырей, где все покупалось и продавалось, отличались редким альтруизмом и душевными качествами.
Как один из вариантов изменить историю можно рассмотреть возможность сохранить сильного князя Скиргайлу на киевском стуле, избегая концентрации всей власти в руках Витовта. Если во всех этих сказках есть хоть доля правды, то предупредить отравление Скиргайла – задача в принципе выполнимая.
Уж больно неоднозначная фигура наш будущий Великий князь Витовт. Патологическая страсть к власти, беспринципность, самомнение выше облаков – это только бросающиеся в глаза черты характера будущего Великого князя. Впрочем, все они такие, да и это в данный момент неактуально, дожить нужно до тех событий, тогда и думать будем. Воистину у каждого дня достаточно своих забот.
Мы нарочно выехали на несколько часов позже, проводив с утра несколько купеческих обозов. Пусть свежий снег притопчут – вон у них сколько коней и возов: нет нам никакого смысла коней мордовать, путь прокладывать. Все равно эта доля нас не минет, обгоним обоз, а пока до встречного пробьемся, наш кусок целины нам достанется.
Снега нападало изрядно, но все бы ничего, если бы не встречались по дороге наносы до пояса и выше. Вот с ними приходилось несладко. Одно выручало: снег сухой лежал, морозец с утра держался, да кони, доставшиеся нам от ляхов, были выше и крупнее, чем наши татарские. Пуская их попеременно наперед, пусть медленно, раздвигая кучи снега, мы прокладывали путь. Ну а как пробились до встречного обоза – дальше пошли веселей и пополудни добрались в Слуцк.
Слуцк оказался небольшим городком – естественно, значительно больше Бобруйска, но заметно меньше и Киева и Чернигова. Зато аккуратней, ухоженней. Видно, что если и прошли здесь Батыевы воины, то не так, как по Киеву и по Чернигову, а может, просто каменных строений здесь не было – вот и не осталось следов разрухи: все деревянное сгорело, а на место него новое поставили. Учитывая, что данные территории больше ста лет уже в составе Литовского княжества и местность никаких особых проблем за это время не видела, было время отстроиться. До крестоносцев далеко, Орда литовцев тоже не трогала, крымчаки в этот период сюда не добегали.
В Слуцке мне необходимо было в сжатые сроки найти учителя и приобщиться к эпистолярному жанру эпохи. Сначала меня подмывало выдумывать всевозможные варианты личного контакта с князем. Но отстраненный анализ ситуации давал в результате взятие меня под стражу в любом из этих случаев – что бы я ни рассказывал и что бы ни показывал. В дальнейшем меня ждал вдумчивый и недоверчивый расспрос с использованием разнообразных спецсредств – откуда я такой умный взялся и чего еще увлекательного смогу рассказать заинтересованным слушателям.
Если засветить товарищей, то их участь еще проще: поскольку ничего интересного они выдумать не смогут – их расколют на предмет, откуда взялись у нас эти письма, и тихо удавят где-то в подвалах княжьего дворца. Как ни прокручивал и ни выкручивал в голове всевозможные ситуации и будущие реакции участников, все они заканчивались трагически.
Поняв, что в своих размышлениях начал двигаться по кругу, просто видоизменяя уже продуманные ситуации и не предлагая ничего нового, решил воспользоваться научным подходом к решению задачи.
Как поступает настоящий ученый, когда не может решить поставленной задачи? Он ее упрощает до состояния, пока она не начнет решаться. Это называется моделированием. Тут главное – не намоделировать такого, что потом в параллельных вселенных искать придется, потому что в этой такого не было, не будет, да и не надо.
Как только стало понятно, что ситуацию нужно упрощать, чтобы в ней разобраться, так сразу стало веселее жить.
Пункт первый. Чем можно смоделировать поведение князя? Мне пришла в голову, может, не самая сложная, но отвечающая реальности аналогия. Князя можно сравнить с опасным хищником, а наша стратегическая задача – сделать так, чтобы этот хищник на нас не кидался, когда появится в наших пределах.
Пункт второй. Как ты начнешь приручать опасного хищника, который находится на воле? Ясно, что не станешь пред его ясным взором с куском мяса в руке. От мяса он не откажется, но вероятность уйти после этого целым и невредимым равна нулю. Правильно будет оставить кусок мяса на его тропе, приучая его к своему запаху, который останется на мясе. Кусок мяса должен быть достаточно большим и вкусным. Это у нас есть. Те два письма, которые мы добыли, – очень вкусный и большой кусок. А моя задача была написать еще одно письмо, уже от нашего имени. Выражаясь фигурально, оставить на куске мяса наш запах.
Пункт третий. Что делать после того, как положишь кусок мяса на тропу хищника и увидишь, что он его нашел? Правильно. Побыстрее делать ноги, пока любопытный зверь занят аппетитным куском и не может оторваться, чтобы лично посмотреть, кто же это его подкармливает и почему.
После того как план наших действий стал в основных чертах понятен, доложил его Ивану, который его в основном одобрил, но внес свои предложения по тому, как передать письма князю. И хотя его вариант на первый взгляд казался примитивным, в нем была та гениальная простота, которая делала этот способ передачи стопроцентно надежным. Оставалось только написать письмо. Найдя ближайший православный храм, выяснив, где живет дьякон, который, по утверждению прислужницы, был грамотным, направился прямо к нему. Объяснив ему, что мне срочно нужно написать письмо моему атаману, попытался утащить его из дому в ближайшую корчму, где, мне казалось, условия для написания письма будут лучше и по голове не станут прыгать его многочисленные чада.
Но его благоверная широкой и высокой грудью перекрыла нам дорогу, коротко, но ясно дав понять, что она создаст все условия для плодотворной, творческой работы дома, а корчма – это не место, где пишут столь важные письма. Поскольку дьякон был незнаком с классикой, которая настойчиво рекомендует нам не спорить с женщиной, проводя сравнение этого занятия с черпанием воды решетом, он попытался стать на защиту своих прав. Поскольку основным оружием силового конфликта выступала грудь, которой каждый пытался отстоять свои права, то стоило лишь сравнить вооружение – и любому становилось ясно, что муж потерпит сокрушительное поражение. Так и случилось.
Прибрав на столе в кухне, жена усадила меня на лавку, детей отправила в комнату, а мужа – за письменными приборами. Притащив внушительную глиняную чернильницу, сухого песка, гусиных перьев, взяв у меня лист пергамента, дьякон приготовился записывать, что скажу. Перед этим мы долго ругались, потому что он настаивал, что будет писать благозвучно, а не так, как диктую, что означало: он начнет туда вставлять всевозможные обороты из церковнославянского, так что в результате читать это станет совершенно невозможно, как все дошедшие до нас рукописи. Особенно меня смешили ученые умники, утверждавшие, что так наши предки и разговаривали.
Категорически приказав ему писать то, что буду диктовать, и никаких изменений не вносить, начал выдумывать ему письмо так, чтобы оно состояло из слов и предложений, необходимых мне в дальнейшем. После того как он изрисовал буквами приблизительно треть пергамента и, все же не сдержавшись, вставил свои «паки чаю», отобрал у него под этим предлогом пергамент. Затем попытался под его чутким руководством выводить буквы гусиным пером. Поскольку учился еще в те светлые времена, когда в первом классе были уроки каллиграфии, а гусиное перо не принципиально отличалось от металлического, после нескольких посаженных клякс руки уловили правильный наклон и начали выводить буковки.
Написание букв, естественно, несколько отличалось от нашей эпохи, но отличия были несущественными, рука набилась быстро. Удивленному моими успехами дьякону объяснил, что с детства грамоте обучен, но долго в руки пера не брал, все больше саблей махать приходилось. Исписав для тренировки весь пергамент, почувствовал уверенность в завтрашнем дне. Если аккуратно выводить буковки, выйдет не хуже, чем у дьякона. Может, и сделаю пару ошибок в словах, так князь мне простит: для него главное – смысл уловить.
– А теперь, Петро, буду я начисто письмо писать. А ты, от греха подальше, пойди к детям посиди, потому как то, что напишу, никому знать не позволено. Женка может тут в куточке (углу) посидеть – все одно неграмотная, ничего не поймет.
Отправив перепуганного дьякона к детям, долго и тщательно писал текст письма, который уже не раз за это время повторял про себя:
«Долгие годы здравствуй, славный князь Витовт Кейстутович!
Бьет челом, долгих лет жизни и великих деяний во славу княжества Литовского желает тебе от лица Верховного атамана войска казацкого, славного князя Иллара Крученого, походный атаман Иван Товстый. Довожу до твоего ведома, славный князь, что задумал твой брат Ягайло Ольгердович вместе с ляхами и другими князьями на тебя походом идти. На светлый праздник Рождества Спаса нашего Иисуса Христа задумали они Гродно обложить, а тебя, светлый князь, полонить аль побить. Ляхов в поход выступит от пятнадцати до двадцати тысяч, и князь Дмитрий-Корибут Ольгердович еще пять тысяч конницы приведет. В доказательство слов наших передаем тебе письма, что к нам в руки попали. В них найдешь ты подтверждение сказанному.
Еще поведать тебе хотим, славный князь, что служит в нашем войске казаком младший сын безвременно замордованного ляхами холмского боярина Андрея Белостоцкого Богдан. Сей казак после смерти отца своего молчал до четырнадцати лет. Потом начал ему являться святой Илья Громовержец и в видениях ему будущее открывать. Не раз и не два подтверждались делом слова его. Было ему видение и о тебе, светлый князь. Велел ему святой Илья до тебя то видение донести, ибо от того и твоя судьба, и судьба земли нашей измениться может.
Через две зимы, считая эту, замирится с тобой Ягайло Ольгердович, посадит тебя на кресло Великого князя Литовского, что твое есть по праву. Начнешь ты землю свою обустраивать. Сопутствовать тебе будет удача в делах твоих, Великий князь, много славных побед будет тобой одержано и великих дел во славу земли твоей содеяно.
Со следующей весны начнет хан Золотой Орды Тохтамыш с Кривым Тимуром воевать. Через пять зим побьет его Тимур крепко, и придет Тохтамыш с остатками войска своего к тебе, в Литовское княжество проситься. Примешь ты его, а через семь зим сам пойдешь в поход на Дон и Крым, много славных побед добудешь, вернешь Крым под руку Тохтамыша. Но недолго то продлится. Через год вернет темник Едигей Крым под руку нового хана, Тимур-Кутлука. В том же году, через восемь зим от сего дня, пошлет Господь тебе знак, что кончилась твоя удача, князь. Великий пожар случится в городе твоем Гродно, мало что уцелеет. Вспомни тогда эти слова, славный князь, ибо уже притаилась беда и точит зубы на тебя, на землю нашу.
Через девять зим, как снимут с полей урожай, соберешь ты войско великое со всей земли, пойдешь в поход на Тимур-Кутлука и Едигея. Там ждет беда тебя и всех нас, светлый князь. Если не увидим знаков тайных и явных, что будет Господь нам подавать, если заслепит гордыня глаза наши, останемся глухи мы к советам Господним, смерть ждет всех нас в тот год, и разорение страшное ждет землю нашу. Пойдет прахом все, что строили и отцы, и деды наши. Но поведал Богдану святой Илья, что можно изменить ту судьбу и обойти ту беду. В то сражение с тобой пойдет все войско казацкое, светлый князь, и обещал святой Илья Громовержец, что поведает он тебе устами Богдана, как беду обойти, не полечь на поле брани, нас всех спасти и землю нашу.
На том заканчиваем послание наше, пребывая твоими верными слугами, и верим, что в княжестве своем примешь ты нас под свою руку. Земли, что мы у татар отняли и на них живем, за нами оставишь, города наши с другими городами земли своей в правах уравняешь. Разрешишь нам и далее землю твою от татар и прочих врагов охранять, по Днепру и морю синему ладьи водить, торговое дело в земле твоей преумножать.
Пусть пребывает с тобой Божья благодать, и пусть не оставляют тебя силы в трудах твоих.
Писано в году шесть тысяч восемьсот девяносто восьмом от Сотворения мира, в месяце листопаде, числа тридцатого. Писано писарем походного атамана Ивана Товстого казаком Богданом Шульгою».
Прочитав свой опус еще раз, оставил дьякону на столе серебряк за труды его, собрал свои пергаменты, посыпал песком, спрятал в специальный, выдолбленный из мягкого дерева тубус с крышкой – и пошел на наш постоялый двор читать товарищам, чего я сочинил. Текст уже был предварительно оговорен, от себя внес только титулы, Иллара князем обозвал, у них на Кавказе, откуда его предки родом, все князья, тут не ошибешься.
Ну а мне маменька намекнула, что в наших с Богданом жилах вполне боярская кровинка затесаться могла, грех не воспользоваться. Напиши, что с сыном кузнеца святой Илья балакает, – кому интересно, все скажут блаженный: в каждом городе возле церкви таких десяток найдешь. А если с боярским сыном разговор ведет, тут совсем другое дело, может, и скажет чего достойного для княжьих ушей.
Но этого мы, естественно, товарищам зачитывать не будем. Не принято у казаков титулами предков хвастать, могут и язык отрезать или еще что, не менее важное, но разговаривать после этого точно не сможешь. Так что когда зачитывать будем, мы эти места немножко пропустим. Оставим титулы тому, кому они интересны.
Голодный, но довольный собой, зачитал товарищам наше письмо, спрятал его обратно и принялся пополнять энергетические запасы организма. Но товарищи уже насытились, им, смакующим единственную кружку пива – больше Иван не разрешал употреблять, – хотелось живого человеческого общения. Поэтому они начали приставать ко мне с различными нескромными вопросами:
– А кто ж тебя, Богдан, грамоте учил, что ты так шпарко по писаному речь ведешь?
– Я, Дмитро, как малый был, жили мы тогда в поместье боярском. Младший сын боярский погодок мой, играли всегда мы с ним вместе. Когда его грамоте учили, он меня завсегда с собой брал. С тех пор знаю, как буковки складывать. А шпарко речь вел, оттого что помню и знаю, что там писано, мне и в грамоту глядеть не надо.
– А с дьяконом что делать, который грамоту писал? Он же нас выдать может, – никак не унимался Дмитро, прирожденный подпольщик.
– Ничего он не выдаст, я его «ножом по горлу – и в колодец», – захотелось мне пошутить.
За столом стало тихо. Перед бурей так бывает: затихает все. Понимая, что мои товарищи не знакомы с классическим советским кинематографом и моя шутка не нашла своего слушателя, попытался объяснить, в чем юмор:
– Да шуткую я, казаки, вспомнился мне боярин покойный, у него такая примовка была. Его спросят, что делать будем, а он завсегда отвечал: ножом по горлу – и в колодец. Биться дюже любил.
Все молча смотрели на меня, ожидая еще чего-то. Но мне непонятно было чего.
– Что вы на меня уставились, кусок в горло не лезет. Сами сытые сидите, а мне вечерять не даете, – попытался выразить свое недовольство их недоверием.
– С дьяконом что? – жестко спросил Иван, пристально глядя на меня.
– А чего с ним будет, спит дома пьяный. Он пока кувшин вина в себя не залил, писать не мог, руки трусились. А потом дело пошло. Только повторять по пять раз нужно было, ничего не помнил. Так что завтра вообще не вспомнит, о чем писал, а вы что подумали – я безвинную православную душу порешил?
– Кто тебя поймет, Богдан. Чужая душа потемки, а ты чудной, тут и не знаешь что думать.
– Ты лучше так больше не шуткуй. Ты лучше совсем не шуткуй, пока с похода не придем, дома будешь шутковать, – подвел итог нашим дебатам Иван.
Сделав вид, что обиделся, отказался от пива, молча поужинал и пошел спать. Шутка, конечно, дурацкая вышла, непонятная тем, кто кино «Джентльмены удачи» не видел. А тех, кто видел, в наличии не было.
Тут мне в голову случайно умная мысль пришла. Не может быть, что я один такой уникальный на всей планете. Для людей, знающих законы больших чисел, это было совершенно очевидно. А у меня определенные склонности к большим числам – родители, пусть земля им будет пухом, выявили еще в детстве, когда денег просил.
Пусть не из Санкт-Петербургского института нашего, но и без него людей, умирающих насильственной смертью, которые перед этим мучаются, в нашем мире хватает. Значит, может и сюда параллельно перенести. Как там профессор рассказывал: мультиплексные личности, одержимые, блаженные – вот контингент, с которым стоит пообщаться. У нас тут, слава богу, не Европа, где их быстренько на костер или к экзорцисту, что еще хуже: на костре хоть спалят по-быстрому, а изгоняющие дьявола могут неделями мучить, пока не кончат или с ума не сведут.
Эти мысли настолько захватили меня, что начал мечтать о команде спецов во всех отраслях, которую соберу и устрою тут научно-технический переворот. С этими сладкими мечтами, столь желанными, но в которых, к сожалению, было мало реального, уснул.
Дальнейший наш путь лежал через Новогродок в Гродно. До Гродно оставалось десять обозных переходов – пять до Новогродка и пять до Гродно. Выехали мы затемно, кони были отдохнувшими, дорога утоптанна. Мы собирались максимально приблизиться за сегодняшний день к Гродно, так чтоб завтра, в пятницу, успеть на базар. Кроме всего прочего, нам нужно было продать наши остатки и новую добычу, а также разведать, есть ли Витовт в Гродно и его приблизительный распорядок дня.
Ехали мы быстро, насколько позволяли кони. У нас на пятерых оставалось семнадцать коней, семь навьючили мешками с товаром, припасов у нас не было совсем, десять были посменно под седлом. Теоретически, имея по три коня на брата, за день можно было добраться до Гродно, но кони из последнего хабара, хоть были значительно мощнее наших низкорослых татарских лошадей, но уступали им в выносливости. Да и загоняться смысла не было – нам ведь трофейный десяток коней продать еще нужно. А кто коня купит, которого от усталости шатает?
За окрестностями следили вполглаза – как объяснили опытные товарищи, засада по такой погоде практически невозможна, следы на снегу трудно спрятать, да и прятаться в зимнем лесу тяжело, издали все видно. Тут мне сложно было с ними согласиться: белые маскхалаты, лыжи и метлы – такого немудреного набора аксессуаров для меня бы было достаточно, чтобы организовать засаду, неразличимую с двадцати шагов.
По полудню добрались без происшествий до Новогродка, в корчме за городом перекусили, дали короткий отдых лошадям, полюбовались издали на массивные каменные укрепления здешнего замка. Семь башен по периметру стен были еще недостроенные, но выглядели укрепления очень солидно.
Только прибыв под эти стены, вспомнил, что этот город считается центром зарождения Литовского княжества. В нем, по преданиям, короновался лет сто пятьдесят назад знаменитый князь Миндовг. Этот городок именовали в летописях и Новогородок, и Новгород-Литовский. Местный диалект наиболее адекватно описывается как Новогродок, поляки в будущем назовут его Новогрудек. В общем, каждый называл как хотел.
Город был больше Слуцка, а каменный замок, который еще до Миндовга строить начали, но при нем достроили и значительно подняли внешние стены, даже издали смотрелся впечатляюще. Это было самое грандиозное сооружение, которое я увидел за это время. Перекусив и отдохнув, мы продолжили свой путь и до сумерек успели проскакать еще три перехода.
Совершенно измученный, не ужиная, забылся в тяжелом сне. Мне снился князь Витовт в виде огромного паука, который запутал нас в своей паутине и подбирается к нашим тушкам с целью перекусить. Почему-то он меня выбрал первым – видно, как самого молодого, – а я отчаянно пытаюсь дотянуться до своего сапога, в котором должен быть нож, но не могу. А Витовт уже открыл пасть, показывает свои ужасные клыки и пристраивается к моему нежному горлу…
Проснулся в холодном поту и с сердцем, пытающимся вылезти из груди через мое нежное и пока что целое горло. Отдышавшись, раздумывая, что это все должно значить, начал одеваться и будить остальных. Собравшись в потемках и побудив весь постоялый двор, мы еще затемно выехали за ворота и резвой рысью двинулись в сторону Гродно. Не рассказывая своего сна, чтобы не напугать моих товарищей, решил пункт третий еще раз обдумать, дабы придать ему необратимый характер.
Товарищи и так считали весь этот поход в Гродно ненужной блажью, предлагали сразу поехать из Чернигова в Пинск. Там продать все, что у нас еще было, и поискать ватагу, которую собирают с целью ляхов пощипать. До Волыни от Пинска уже близко, у нас вроде как мир с ляхами, но любителей пограбить это никогда не останавливало.
Еле отговорил, ссылаясь то на святого Илью, то на здравый смысл. С нашей казной надо думать не о том, как ограбить кого-то, а о том, как не дать себя ограбить и монеты домой привезти. На Волынь, конечно, тянуло – агитацию на месте провести, подходы разведать к старому поместью, узнать, как там и что, с какими силами нужно выдвигаться, чтобы нового владельца прищучить, а имение отбить. Но нельзя объять необъятное. Дел полно, и лишние приключения на одно место никому не нужны, тут бы справиться с теми, что сами найдутся.
От Новогродка до Гродно нас дважды останавливали княжеские разъезды и интересовались, кто мы и куда едем. Иван грозно махал у них перед носом одним из двух деревянных тубусов с печатью Дмитрия-Корибута, реквизированных у ляхов, обзывая нас посыльными к князю Витовту, и нас немедленно отпускали дальше. Чувствовалось, что мы въехали на территорию, где с недоверием относятся к гостям, значит, столкновения со сторонниками Ягайла и Скиргайла в этом году уже были, и все готовятся к дальнейшим неприятностям.
Приехав в Гродно, мы первым делом всем караваном двинулись прямо на базар, который проходил на большой площади в Нижнем городе, прямо под холмом, на котором высились частью каменные, частью деревянные сооружения гродненского княжеского замка. Вся плоская треугольная вершина Замкового холма, стоящего одной стороной на правом берегу Немана, а другой на берегу впадающей в Неман речушки Гродненка, была обнесена высокой деревянной стеной с пятью башнями. Частью стены, повернутой к Нижнему городу, служил сам замок. Стороны холма, повернутые к реке, были более крутыми, сторона, повернутая к городу, совсем пологая.
Неубедительная крепость. Недаром ее неоднократно брали приступом. Город оказался меньше, чем я предполагал, но все же чуть больше и Киева и Чернигова. Зато знати и богато одетых людей ходило по базару не в пример больше. Это вселяло надежду, что расторгуемся быстро. По предварительным планам, в понедельник утром мы собирались передать письма и делать ноги.
В какую сторону мы поедем, пока было неясно. По всем расспросам у купцов, с которыми мы не только вели агитработу, ибо это святое, но и расспрашивали всякие мелочи, выходило, что лучше всего вернуться по своим следам. Иван был против – видно, боялся, что в Чернигове мы засветились, как полный месяц, и такой красоты скоро не забудут. В любом случае до Гомеля можно было ехать смело, а там решать, как до Киева добираться.
Мне очень хотелось еще раз наведаться в Бобруйск, докупить двуручных пил для лесорубов. Пока торговался за лучковые, совсем из головы вылетело, что уже этой зимой деревья валить и заготавливать надо, а для этого совсем другие пилы нужны. Дел в селе никаких, рабочей силы навалом, а деревья уже валить можно. После середины февраля лесоповал нужно прекращать.
Устроившись на базаре, развешали на жерди почти весь свой товар, не выставляли только несколько дорогих сабель и кинжалов, доставшихся нам от ляхов, – просто не могли оценить, сколько стоят. Решили придержать, пока не увидим что-то похожее или не найдем грамотного оценщика.
Если в наших краях разнообразие монет было нормой – ходили византийские, крымские, ордынские, новгородские, рязанские монеты, – то здесь доминировал как эталон серебряной монеты пражский грош, монета чуть меньше трех с половиной граммов серебра. Все цены декларировались продавцами в грошах, а потом пересчитывались на деньги покупателя. Двухсотграммовая литовская гривна шла за шестьдесят грошей, золотой талер – за тридцать. Византийский золотой – от десяти до пятнадцати грошей, в зависимости от года выпуска, а серебряные монеты сравнивались в основном по весу. Меди практически не было, она не котировалась. Ее функцию выполняли мелкие серебряные монетки, чешуйки и пьянензы. Они шли по весу, пьянензы – десять за грош, чешуйки – сколько получится.
Простая лошадь типа татарской стоила от десяти грошей и выше, мешок пшеницы можно было купить за шесть-семь пьяненз. Доспехи, которые у нас были – пять от ляхов, киевский панский и один полный татарский доспех, – местный оружейник оценил от двухсот пятидесяти до пятисот грошей каждый, в зависимости от состояния и качества. Мы на первый раз докинули еще по сотне, чтобы было что скинуть, когда начнут торговаться. Как и в Чернигове, по трофейному оружию конкурентов у нас не имелось: после осенней распутицы походов еще не было, а старые трофеи давно проданы.
После базара, довольные торговлей, пошли устраиваться на ночь. За два самых дешевых доспеха получили задаток, завтра должны были донести остальное: ушли со скидкой, по двести пятьдесят, оценены были в триста. Двух коней самых знатных продали из польской десятки, по пятьдесят серебряков, три седла с высокими луками, одежды и оружия тоже поубавилось. До постоялого двора пришлось скакать минут двадцать от базара: те, что были ближе, оказались либо заняты, либо для знати. И хоть деньги у нас были, Иван запретил туда даже заезжать, справедливо ожидая одних неприятностей от таких соседей.
В субботу целый день торговали и узнавали обстановку. Витовта в замке не было, он с какими-то гостями от крестоносцев и ближайшими боярами охотился недалече, но, по слухам, в воскресенье должны были все вернуться в замок. Распорядок дня его тоже был всем известен. В любую погоду, если князь в замке, его день начинался с восходом солнца – тренировками вместе с ближайшей дружиной. Иван был прав – я почему-то считал князей более ленивыми. Но это еще было время, когда князь в первую очередь воин, а потом уже все остальное.
Распродались мы тоже очень хорошо – четыре доспеха продано, за два получили задаток, правда, на каждом пришлось скинуть монет по пятьдесят от оценочной стоимости. Только один из моих, татарский полный доспех, который я на спор выиграл, был как проклятый: никто на него даже не смотрел. Иван с Сулимом полдня изгалялись, рассказывая мне, что доспех порченый, надо с него порчу снимать, и какие есть надежные методы снятия порчи с неодушевленного предмета.
В конце концов мне пришлось пообещать им, что завтра пойду в церковь и принесу немного святой воды, чтоб омыть доспех. Коней польских и всю их упряжь продали, а вместо них докупили себе трех татарских коней, чтобы у каждого была заводная лошадь на обратный путь. Одежда, обувь и оружие тоже практически все продалось. Оставались две украшенные дорогие сабли и два кинжала, оцененные и без особого успеха выставленные на продажу, всякие золотые перстни с камнями, медальоны с цепочками и остальной золотой хлам, которого никто у нас не искал и не спрашивал. На всякий случай мы узнали у здешних аборигенов, что они дадут за наши остатки, но никто больше чем полцены не давал.
Когда мы вечером после бани, существенно пополнив потраченные запасы калорий, обсуждали текущие планы за первой и последней кружкой пива, которую заказал каждому атаман, я предложил несколько видоизменить первоначальный план передачи писем князю. Иван предлагал в понедельник с утра, когда князь гоняет своих дружинников, просто передать письма старшему охраннику, стоящему возле ворот замка, а самим, пока суть да дело, уносить ноги. План был хорош: пока князь вчитается, пока сообразит, что откуда, нас уже след простыл. Но мог князь и повышенную реакцию проявить, да и погоню послать сразу по горячим следам.
Прикинув, что если завтра, в воскресенье, князь планирует вернуться, то сегодня охота закончилась, народ культурно отдыхает, жарит дичь, пьет вино. Завтра им там делать уже будет нечего: как проснутся, поправят здоровье – сразу домой в Гродно поедут. Появятся во второй половине дня. Как только увидим суету, а нас они не минуют, дорога к воротам через базарную площадь проходит, – пакуемся, Давид с Дмитром и заводные потихоньку выезжают из города, легкой рысью движутся в направлении Новогродка.
Мы втроем, с Иваном и Сулимом, передаем письма старшему на воротах, даем ему пару монет, чтобы срочно нес это к князю, таинственно шепчем, что нас никто не должен видеть из гостей, просим передать князю на словах – за ответом, мол, приедем завтра с утра. А потом на «москвиче» зеленого цвета с большой скоростью движемся в сторону государственной границы. Шутка.
Народ план одобрил. Во-первых, ближе к вечеру в погоню никого не отправят. В суете после приезда пока князь разберется, что у него в руках, пока погоню наладится отправлять, время пройдет. Во-вторых, нам и легкой форы достаточно, чтобы нас никто не догнал. На стайерских дистанциях по выносливости никто с татарскими лошадками сравниться не может, так что, как поется в популярном шлягере из другого времени, «нас не догонят».
Все было оговорено, планы сверстаны, но черт меня дернул взглянуть в глаза подростка непонятного пола, одетого в юбку и подметающего лестницу на второй этаж. Большие черные глаза вобрали в себя, и уже трудно было отвести взгляд – не потому что хотелось смотреть, а потому что они насильно держали тебя, бесцеремонно ковыряясь в твоей душе. Собравшись и разорвав контакт, увидел кривую усмешку, появившуюся на ее лице.
Девчонка лет четырнадцати спрятала самодовольную ухмылку, наклонилась и продолжила подметать деревянную лестницу. Схватив ее за руку, потащил наверх по лестнице, в нашу пустую комнату. Я ушел первым из зала, остальные еще допивали пиво и разговаривали с купцами, сидевшими за соседним столом, о том, как кто живет.
– Отпусти меня, убью, – с ледяным спокойствием, чуть слышно прошипела девка.
– Не о том думаешь, дура. Слушай меня внимательно, времени у нас мало. Знахарка у нас есть, считай, не знахарка, а целая ведьма, ведунья. Жизнь она мне спасла, денег не взяла, службу загадала – ученицу ей найти. Вот и нашел я тебя. Ты сама знаешь, что это твоя судьба, в глазах твоих то написано. Думай добре: один раз в жизни такое выпадает. Согласишься – Богом клянусь, помогу добраться, пальцем тебя там никто не тронет. А тут пропадешь ни за грош, никто и не вспомнит.
– Ишь, такой молодой боярин, а такой торопливый: все брось – и с ним к ведьме езжай. Такого дурного мне еще никто не говорил. И куда же ты меня забрать хочешь?
– Со мной не выйдет, мы завтра едем. Самой добираться придется. Я тебе денег дам на дорогу и расскажу, как доехать. Казаки мы, не бояре, живем на Днепре, ниже Киева.
– Так там ведь татары кругом!
– А у вас тевтоны. Хрен редьки не слаще. А путь тебе все одно туда лежит. Видно, знала Мотря, что я тебя встречу, потому и загадала мне ей ученицу найти. Некогда мне с тобой балы точить. Ты сама лучше меня знаешь, что поедешь. Видно, зовет тебя Мотря к себе, ты это сердцем чуешь. Ты сирота или есть у тебя кто?
– Двое братьев младших у меня, живем у тетки, она вдова, у нее своих двое, еще меньше.
– Сколько твоей тетке лет?
– Молодая она, замужем всего пять лет была, как муж помер. Три года уже, как одна живет.
– Так бери и ее с собой. Может, замуж у нас выйдет, а нет – и так проживете. Мотря поможет, твоего дохода на вас всех хватит. Научишься – отработаешь. Не боись, у нас с голоду никто еще не помер. А далеко отсюда ваша хата? Сам пойду с теткой твоей потолкую. – Похоже, что без тетки она не уедет, а тетку так просто на дорогу не подобьешь – не девчонка четырнадцатилетняя.
– Недалече, четвертая хата отсюда.
– Так бросай веник и пойдем, ты тут больше не работаешь. Думаешь, оделась как чучело, так никто на тебя не позарится? Некрасивых девок не бывает, бывает мало вина! Не слыхала такого? Завалит тебя кто-нибудь на кровать – и все. Ты либо его зарежешь и тебя повесят, либо он тебя прибьет. О том ты подумала, дура, когда сюда на работу шла?
– Ничего со мной не будет – пока не тронули и дальше не тронут. А монеты ты мне платить будешь и кормить нас всех?
– Может, и я, как знать. Сколько тебе платят?
– Две пьянензы в неделю, и харчей взять можно.
– Ага, объедков со столов никому не жалко. Вот тебе три монеты, это больше, чем ты за три месяца тут заработаешь, бросай метлу – и пойдем с теткой твоей потолкуем.
Она опять воткнула в меня свои черные пронзительные глаза, я открылся ей, чтобы она покопалась в мозгах в свое удовольствие, – интересно, что ж она там разберет? В тот же миг лицо ее начало меняться, превращаясь в уродливую старуху с кривым носом. Да, внушением это чудо природы владело в совершенстве. Я постарался изобразить в ответ дружелюбную усмешку:
– На глаз свой надеешься? Нравится мужиков пугать? То-то, я гляжу, у тебя синяк старый под глазом – еще не нагляделась в чужие глаза? Ждешь, пока тебя, как ведьму, в реку не бросят? Бога благодари, что тебе за такое просто в морду дали. Видно, купчишка тебе боязливый попался, другой прибил бы на месте.
Ничего не ответив, она, прихватив с собой метлу, молча пошла вниз по лестнице. Буркнув мне, чтобы я ждал ее на улице, побежала куда-то на кухню. Заказав жбан вина и всяких закусок, попросил, чтобы мне это все сложили в корзину, и пошел доложиться начальству:
– Иван, Сулим, помните, я рассказывал, что Мотря мне службу загадала ученицу ей найти?
– Ну и что, нашел?
– Нашел, ведьма еще та будет. Сейчас схожу к ней домой: сирота она, у тетки живет, сговорюсь – или пусть к нам едут всем скопом, или пусть девку к Мотре отпустит. Как сговорюсь, так и вернусь. Она недалече живет.
– Ты ж гляди, добре ее проверь, со всех сторон, чтобы ошибки не вышло, – посоветовал мне Сулим, вызвав дружный смех у всех, кто его слышал.
– Иди проверяй, утром расскажешь, только базар не проспи: девку проверять тяжко дюже, – вынес вердикт Иван.
Ладно, главное, что разрешили, а здоровый смех, говорят, жизнь продлевает. Тут, правда, все от многих факторов зависит – может такое случиться, что и укоротит. Раздумывая над проблемами геронтологии, нахлобучив шерстяной подшлемник, а сверху шлем, прихватив по дороге корзинку со снедью, вышел на крыльцо. Меня уже ждали. Бросив неодобрительный взгляд, задрав нос, она пошла по какой-то тропинке, огибающей ближайшие строения. Двигались мы в направлении, перпендикулярном основной дороге, где располагалось небольшое селение из десяти хат.
Уже стемнело, но мою юную ведьму ждали: в хате горела лучина, отбрасывая зловещие тени на бычий пузырь, которым было затянуто окно. Хата была довольно большой, имела два окна, значит, кухня и комната раздельные. Несмотря на позднее время, входные двери были незаперты. Снявши в сенях наброшенный на плечи кожух, она вошла в кухню, следом за ней я, держа в руках шлем с подшлемником. В углу горела лампадка перед каким-то образком, но девка не обратила на икону никакого внимания. Из комнаты вышла простоволосая, одетая в одну рубаху молодая женщина. Не замечая меня (или делая вид, что не замечает), стоящего в тени, возле дверей в сени, она сразу начала командовать:
– Ждана, бегом в баню, пока теплая, потом вечерять будешь.
– У нас гости, Любава: молодой боярин с тобой потолковать хочет.
Меня удивила ее реакция: не вздрогнув, не пытаясь одеться или прикрыть волосы, ничуть не смутившись, она сразу обратилась ко мне:
– Чего застыл у дверей, боярин? Проходи, гостем будешь, садись на лавку.
– Добрый вечер, хозяюшка, пусть обминут беды и злыдни ваш дом стороной. Извини, что так поздно тревожу, да дело больно важное, а мне завтра в дорогу. Прими гостинцев моих, не побрезгуй.
– Невместно нам боярской милостыней брезговать. – Ее тон и поведение совершенно не соответствовали словам, но я решил не обращать на это внимания.
Подойдя к ней и передав ей корзину, я неосторожно встретился с ней взглядом и сразу утонул в ее глазах. Сперва застыло мое сердце – мне казалось, предо мной моя Любка, совсем молодая, такая, как я ее помню, затем остатки сознания робко обратили внимание на несоответствия, но глаза, эти глаза темного золота вперемешку с каштаном, – в них хотелось утонуть, погружаясь с головой. Если Ждана насильно держала твой взгляд, демонстрируя свою власть над тобой, то тут ты сам сдавался и признавал свое поражение.
Выручил меня Богдан – воистину дети невосприимчивы к гипнозу, он встряхнул мое сознание, видно встревожившись, почему я впал в ступор. Да, гипнозом семейка владела – Мессингу у них стажироваться младшим учеником. Любава удивленно смотрела на меня – видно, не ожидала уже, что выплыву из ее власти. Взяв себя в руки, начал рассказывать, зачем пришел:
– Сказывал я уже Ждане, племяннице твоей: не бояре мы, а казаки, живем за Киевом на землях вольных. Живет с нами знахарка знатная, да что там знахарка – не знахарка, а ведунья, тетка Мотря. Месяца не прошло, как спасла она меня от смерти, Пропастницу с меня выгнала. Ищет ученицу она – и меня просила ей ученицу искать. Как увидел я племянницу твою, понял: ее это судьба, нужно ей к Мотре ехать, в ученицы. А как тебя увидел, подивился – неужто вместо одной двух учениц Мотре привезу?
– Иди мыться, Ждана, а мы пока с казаком потолкуем.
Ждана, молча взяв чистое исподнее, кресало, выскользнула из комнаты. Любава накрыла на стол, разложив то, что я принес, в глиняные тарелки, и поставила на стол три кружки. Налив в них вина из кувшина с узким горлом, она подняла свою кружку:
– Давай выпьем за встречу, казак. Ты ее ждал, Ждана ее ждала, раз тебя в дом привела.
– Богданом меня зовут. Давай выпьем, чтобы и для тебя эта встреча удачей была.
– Богданом… – Она покрутила на языке это имя, пробуя его на вкус. – Не твое это имя, казак, не подходит оно тебе. Владимир – вот имя для тебя, возьми, казак, себе имя Владимир.
– Да бог с ним, с именем. – Я невольно вздрогнул, когда она назвала меня Владимиром. Это не укрылось от ее больших глаз, странно менявших свой цвет в лучах лучины от пронзительно черных до сине-голубых. Ну и семейка – как эти ведьмы еще живы, просто диву даешься. – Скажи лучше, что ты думаешь. Поедешь к нам?
– Не гони лошадей, казак Владимир, лучше расскажи, как ты нас перевозить собрался, где мы жить будем, как хлеб свой насущный добудем. Иль ты нас на прокорм возьмешь? Тогда скажи, как с тобой нам расплатиться за милость такую?
Женщины постоянно пробуют на прочность границы дозволенного. У них свой экспансионизм, нам, мужикам, недоступный. Они постоянно расширяют зоны своего влияния в нашем сознании. И тут, как и во всем остальном, нет универсального рецепта, иначе жизнь была бы скучной. Упрешься рогом – женщина начнет изыскивать все более утонченные способы тебя достать, и не так важно, кто она – коллега по работе, сестра или твоя жена. Нервничать тут не имеет смысла, ничего не изменишь. В мелочах нужно уступить, в принципиальных вопросах – стоять до конца.
Так устроена женская психика: с одной стороны, ей нужно постоянное подтверждение, что с ней считаются, с другой – она должна чувствовать силу находящегося рядом мужчины. Диалектика. Тогда она счастлива и излучает счастье на тех, кто рядом. В противном случае лучше и не говорить, добром никогда не кончается.
– Ладно, пойду я. Не слышишь ты меня или слушать не хочешь. Буду завтра с утра на базаре. Надумаешь что – приходи, дальше толковать будем. Только имя мое запомнить постарайся. Еще скажу. Жизни вам тут осталось три-четыре недели. Потом ляхи придут, никто не спасется. Погибнете сами и детей своих загубите.
– Не серчай на меня, Богдан, садись, дальше толковать будем. Я и не вспомнилась, как Владимиром тебя назвала, само выскочило. Бабы дуры, что с нас взять.
Она, как кошка, выгнулась над столом, потянувшись к моей кружке, демонстрируя в широком вырезе рубахи, что если постараться, то взять есть что. Женщина! Ехидна твое имя. Что-то такое классики говорили по этому поводу.
Делать нечего – присев обратно на лавку, взял наполненную кружку и начал рассказывать, что я придумал по поводу их эвакуации. Меня слушали внимательно. Вернулась из бани Ждана, поела, выпила вина, послушала и ушла спать, а ее тетка неутомимо продолжала выпытывать детали, пытаясь подловить меня на неточностях.
– Да, складно у тебя выходит. – По смыслу фразы меня вроде как похвалили, а прозвучало как упрек. Видно, за то, что слишком хорошо все продумал.
Она задумалась – оно понятно, не каждый день с места срываешься, – но альтернативы не было: зимой в лесу напасть не пересидишь – тем-то и страшны зимние походы. Батый – он ведь тоже Русь зимой брал. Все было сказано, сидеть в хате в полном доспехе с двумя саблями за спиной жарко. Положив на стол монеты, поднялся с лавки:
– Вот смотри, пять монет вам на дорогу, Ждане еще три дал – хватит, еще и останется. Вот тебе еще три монеты: пойдешь завтра на базар, потратишь – теплых вещей, припасов немного на дорогу прикупишь. Я с утра коня и воз вам куплю, там встретимся, погрузишь то, что купишь, обоз найдешь, что с понедельника в дорогу выступает, и возом домой поедешь. В понедельник с утра с обозом в дорогу. Еще раз скажу. С постоялых дворов только с обозом ехать. Сидите на месте, пока попутчиков не найдете. Татей зимой нет, не их время, зато волков полно голодных: на одинокую лошадь и днем нападут, пропадете ни за грош. В Черкассы приедете – я уже вас ждать буду. Так что будь здорова, Любава, завтра свидимся.
– Поздно уже, казак. Зачем тебе людей будить. Переночуешь у нас на лавке, места хватит, а с утра пойдешь.
Ее голос стал ниже, когда она произносила эти слова, в нем появились ноты и вибрации, проникающие прямо в спинной мозг, минуя сознание и все ментальные щиты, которые мне удалось выстроить. Как пятнадцатилетний школьник, я боялся поднять глаза и встретиться с ней взглядом и боялся открыть рот, чтоб не выдать себя голосом.
Она была первой женщиной этого мира, прорвавшей ткань затянувшегося сновидения, живой и желанной, к которой тянуло, как к огню, неодолимо. Но память, услужливая память уже листала страницы моей жизни, выхватывая примеры таких же чувств и такой же неодолимой тяги. Она пролистывала страницы дальше, до той, в которой с размаху били по открытой душе, обучая кровью, что открываться можно, либо когда сердце уверено на все сто, либо хорошо подумав большой головой: остальные части тела слушать категорически запрещено.
Собравшись с мыслями, взглянул в ее глаза, вновь ставшие цвета темного золота. Я смотрел в них долго, пока не увидел в них не уверенную в себе женщину, а сомневающуюся девчонку, не знающую, что ей делать со всем свалившимся на ее голову. Поцеловав ее в щеку, тихо сказал:
– Не бойся, Любава, теперь все будет добре, я не дам вас в обиду. А как до нас доберетесь, устроитесь, так и забудете про все.
Она вдруг расплакалась, прижавшись лицом к холодному железу на моей груди. Едва касаясь ее головы, гладил золотые волны ее волос.
– У вас такие же люди, как везде, Богдан. Люди – они другими не бывают. Не обещай того, чего быть не может.
– Бояться вас будут, дураки везде есть, и Мотрю боятся, но никто слова плохого не скажет и пальцем не тронет. А лечить обучитесь – так в почете жить будете.
– А когда неурожай, когда голод, когда скотина падет – тогда кто у вас в том виноватый? Рано или поздно везде нас беда и попы найдут…
– Мы люди оружные, больше от добычи, чем от земли, живем, когда недород, в другом месте хлеб купим и гречкосеям своим с голоду помереть не дадим. А в походе, во всех бедах – не вы, атаман виноватый.
– Как же они живут, атаманы ваши?
– По-разному… плохой атаман долго не живет…
– Вот я тебе о том и толкую: люди – они везде одинаковы.
Внезапно ее настроение поменялось, она лукаво улыбнулась и толкнула меня в грудь:
– Иди снимай свое железо. Что думаешь – довел бабу до слез, и все? Так просто я тебя не отпущу. Хватай другую лавку, тащи к той, что возле стены.
Она была горячей и страстной, свежей, как ключевая вода, уста ее были слаще меда, ее высокая грудь оставалась единственной прохладой среди жара наших тел…
Даже в Библии Соломон умудрился похожие слова написать. У нас не было фруктов, было только вино, мы изнемогали от этой ночи, и только грусть иногда остро колола мое сердце: я знал – такого больше у нас с ней не будет…
Воистину во многом знании – многие печали. Слишком многие…
Как точно сказал поэт:

Захочеш ще, як Фауст, ти вернути дні минулі,
та знай, над нас боги глухі, над нас, німі й нечулі…

Второй молодости не бывает, даже если тебе дали второе тело. Молодость – это чистый белый лист бумаги, на котором ты пишешь, а потом стираешь, стираешь и вновь пишешь. Если вначале твои строки ярки и контрастны, то со временем бумага сереет – и уже не разобрать, что на ней… поэтому все песни о первой любви сочиняют, а не третьей или пятой. Иногда еще о последней любви песни пишут, но это можно отнести к случаям острого старческого склероза. Память отказала – и все у тебя как в первый раз.
Когда мы, вернувшиеся с седьмого неба обратно на землю, лежали, прижавшись друг к другу, она тихо сказала:
– Чудной ты, Богдан, лицо не бритое ни разу, а глаза – как у деда старого. И любишь меня, будто это в последний раз.
– Завтра побреюсь, у меня теперь кинжал персидский с добычи есть – раз голову бреет, то и лицо не подерет. А день каждый последним стать может, на все Божья воля. Остальное тебе Мотря расскажет, если захочет, она про меня все знает – больше, чем я сам про себя знаю. Давай поспим чуток, завтра день трудный, даст Бог, не последний.
– Ну вот, поведал один. Теперь спать не смогу, так дознаться про все хочется.
– Спеть тебе колыбельную?
– А ну спой.
– «…Тебя, когда ты дремлешь, засыпая, я, словно колыбель, качать готов… » – попробовал на ходу сымпровизировать.
– Господи, какие ты бесстыдные песни поешь… – Эта оценка моего поэтического компилирования была для меня совершенно неожиданной. – Но слово дал – давай качай меня. А на чем ты меня качать будешь? – лукаво спросила неугомонная молодая женщина с таким нежным именем. Именем, пережившим века и все церковные издевательства над славянской культурой и над славянскими именами.
– На руках, конечно.
– Не, на руках умаешься, добре думай…
Встав затемно, в свете лучины я одевался, и при взгляде в ее странные, меняющие свой цвет глаза мне было и радостно, и грустно. Радостно оттого, что эта ночь соединила меня с этим миром, он стал более реален, в нем появился объем, я уже не чувствовал так остро своего инородства.
Отчего мне было грустно – это объяснить нетрудно… ведь знаний в голове за ночь не убавилось… Любка моя вспомнилась, ее черты смешались в голове с чертами этой женщины – и стало грустно, что так может быть. Для радости причин не сыскать, а для грусти их полно вокруг нас. «Прощай же? Грусть/И здравствуй, грусть/Ты вписана в квадраты потолка…»  – кажется, такое сравнение придумал поэт.
– Давай вставай, а то сейчас уснешь и базар проспишь, а мне сюда на телеге ехать недосуг, дел много.
– Как же я встану, ты с меня рубаху ночью снял, а обратно не надел. Пока обратно не наденешь, не встану.
– Нет, придется тебе, золотая, самой потрудиться, а то ни ты, ни я на базар не попадем. А дети встанут – так им будет на что посмотреть.
Любава выскользнула из-под покрывала и потянулась всем телом, повернувшись ко мне спиной. Ее густые, не заплетенные в косы волосы окутывали ее и светились неяркой золотой короной в свете лучины. Затем она нагнулась, делая вид, что ищет что-то под лавкой. Шлепнув ее по заднице, прижал ее упругое тело к твердому металлу и накрыл ее уста, возмущенно шепчущие, какой я негодяй, запрятавший ее рубаху, а теперь пользующийся ее беспомощностью.
– Рубаха твоя на столе лежит. Чего ты ее под лавкой ищешь? Мне пора, пожелай мне удачи, сегодня она нам ой как нужна будет. Я спою тебе еще колыбельную, обещаю. Не забудь ничего из того, что сказывал, дорога дальняя. Главное, дурниц не наделайте и глазами своими на людей не пяльтесь.
– Иди уже, советчик. Ничего с вами сегодня не будет, езжай спокойно. И мы доедем, не боись. А вот что дальше – то мне неведомо.
Придя на постоялый двор, я застал всю компанию уже в зале. Народ встретил меня радостными криками и требовал подробностей проверки. Особенно их интересовал вопрос, достаточно ли глубоко я проверил способности претенденток, с разных ли сторон подходил к этому вопросу. Мои отмазки, что я выпил вина и с устатку прямо на лавке уснул, только убедили народ в моей скрытости. Они меня мордовали, пока я не выдумал историю про полеты в ступе и дикую любовь под морозными звездами с кровожадной ведьмой, обещавшей меня загрызть, если буду лениться. Не удивлюсь, если именно эта интерпретация событий получит широкое хождение в нашем селе.
На базаре осторожный Иван выставил только мой злополучный доспех и отправил меня за святой водой. Дорогие цацки он светить запретил, резонно полагая, что сегодня избыточное внимание нам только во вред. Мы их разделили между собой, исходя из заниженной цены, которую согласен был нам дать за них местный торговец. Чем продавать по такой цене, лучше мы сами у себя их купим.
Купив глиняную кружку по дороге и набрав воды в колодце на базарной площади, принес полкружки и побрызгал ею висящий доспех. Дмитро дежурил возле лошадей, делая вид, что продает их за несуразную цену, Сулим остался продавать мой мокрый доспех, сразу взявшийся инеем и льдом на морозе, а мы разбрелись по базару, договорившись, когда кто кого будет менять, чтобы все смогли подарками запастись.
Выбрав крепкую тягловую лошадку, телегу и весь набор упряжи, что обошлось мне в семнадцать грошей, загрузив пару мешков овса для коня, поехал на телеге по базару выглядывать Любаву и чего еще полезного можно прикупить, пока ее искать буду. Прикупил красивый лакированный тубус для перевозки писем, замотал его шнурком, а у ювелира, якобы выбирая себе печатку, запечатал каким-то странным зверем, стоящим на задних лапах. То ли лев, похожий на медведя, то ли наоборот. Издали за княжескую сойдет, а близко мы никому показывать не будем. Прикупил чугуна: литейный мастер вывез его вместе с крицей на базар. Купив пять пудов за пять монет, спросил его, кто покупает свиное железо и зачем его люди берут.
– А ты зачем покупаешь, боярин? – ответил он вопросом на вопрос.
– Хочу железо из него сделать.
– Бог в помощь, – иронично пожелал мастер. – Видишь, боярин, ты знаешь, зачем тебе этот товар, и другие, кто покупает, знают, зачем оно им нужно. Оно ведь как – покупает человек топор, а зачем он ему – то ли дрова рубить, то ли соседа… Топор – он для многих дел сгодиться может. Вот и со свиным железом та же штука выходит.
– Спаси Бог тебя, мастер, за твой ответ, – не скрывая иронии, поблагодарил его. Но это мастера не смутило. Производственные секреты народ хранил почище военной тайны.
– И тебя спаси Бог, боярин, если что еще нужно будет – приезжай, сторгуемся.
Потом наткнулся на целую выставку арбалетов, которыми торговал купец с явно выраженным немецким акцентом. Все они были с пусковым механизмом, получившим кодовое название «орех». Достаточно надежный, но требующий точных мелких деталей из качественной стали, плюс упругая пластинка стопора – это все сказывалось на цене даже самых простых образцов.
Был там один воротковый арбалет со стальной дугой, натяжение оценочно килограммов под триста, но драл он за него такие деньги, что мой тотемный зверь – жаба – душил насмерть. Поторговавшись с ним, пока уши не начали вянуть от его ломаного русского, я ему по-немецки сказал, что о нем думаю.
На немецком торговля пошла значительно живее, пока не уперлась в цену, ниже которой немец категорически отказывался разговаривать. Денег было жалко, но знающие люди мне говорили в свое время: кто экономит на оружии, тот долго не живет. Тут вспомнил про дорогой кинжал, который мне достался при разделе. Если всунуть его немцу за полную цену, то доплата совсем пустяковая получится.
Притащив кинжал, долго рассказывал немцу, какой это дивный кинжал, какой знатный татарин выкупал за него своего сына из нашего полона и как мне дорог этот кусок отточенной стали. Дорог как память о прожитых днях. На что немец резонно замечал, чтобы я тащил монеты, а такую ценную вещь оставил себе. Но удовольствие слышать родную речь, пусть в моем исполнении, дорогого стоит, и в конце концов мне удалось выменять кинжал на арбалет без доплаты. Еще десяток коротких болтов со стальными наконечниками впридачу дал. Немец тоже остался довольным, так что сниться по ночам не будет.
Заметив Любаву, уже успевшую купить целый тюк теплых вещей, отдал ей воз и попрощался вполголоса:
– Пусть хранит вас Господь, Любава. Даст Бог, свидимся, время в дороге летит быстро. Не целуй меня и езжай, не надо, чтобы нас вместе видели. Искать нас могут – как бы беды с вами не случилось. Пойду я – если увидишь где сегодня, виду не подавай, что знаешь. Железо мое вам на дне телеги мешать не будет, только не выбрасывайте его по дороге. До встречи.
– Да хранит вас Судьба, – тихо шепнула она, смахнувши слезу, и влезла на облучок.
Пошел менять Сулима, который радостно улыбался, не замечая десятикилограммовой пушки, которую я тащил. Он издали начал мне кричать, не обращая внимания на то, что его не слушаю и напряженно думаю, как прилепить к моей покупке приклад, прицел и сошки:
– А я что тебе говорил, попорченный был доспех! Как только святой водой обмыли, так и покупатель нашелся. Уже дал задаток, сказал, что сейчас остальные привезет, знает, что мы только до полудня ждать будем.
– Что ты так радуешься? За сколько монет сторговал?
– За сто девяносто! Вот, пятьдесят монет задатка оставил.
– Мне за него в Чернигове двести двадцать давали – я не продал: мы такие доспехи там по двести пятьдесят продавали.
– Я ж тебе толкую: попорченный. Радуйся, что здыхался от него. Пусть теперь у другого голова болит.
– Кабы не моя дурная голова, давно бы здыхался.
– Экий ты бестолковый. Если товар порченый, самый хитрый купец его не продаст, пока порчу не снимешь.
– Вот и я о том, Сулим. Бестолковый – он везде бестолковый, – сказал я о себе вполголоса вослед удаляющемуся Сулиму.
Тридцать монет коту под хвост. И ведь знал, еще с прошлой жизни, что люксусваре в столице стоят дороже, а ширпотреб дешевле, но аналогию провести с этим доспехом слабо оказалось.
А на аналогиях весь этот мир придуман, не побоюсь такого громкого заявления, ибо знаю это точно. Вот, к примеру, планеты вокруг солнца вертятся, а электроны вокруг атома – аналогия налицо. Женщины проводят аналогию между мужчиной и козлом, мужчины, в свою очередь, придумали много аналогий для описания женщины. Весь мир держится на аналогиях. Часами могу об этом рассказывать. Жаль, некому. Вспомнил бы это в Чернигове – был бы на тридцать монет богаче.
Поэтому когда прибыл покупатель с остальными монетами, он встретился с моей мрачной физиономией, маячащей возле одиноко висящего на наших жердях доспеха. Покупателем оказался невысокий, но крепко упитанный пан в сопровождении своего, как их тут обзывают, жолнера. Жолнер отличался совершенно хамским выражением лица, впрочем, как и его хозяин. Чувствительный Богдан, до этого мучивший меня расспросами о прошлой ночи, в которой он, вместо того чтобы спать, как положено воспитанному ребенку, принимал активное участие, подал громкий сигнал тревоги, намекая на будущие неприятности.
Первым делом проверил свои ощущения и констатировал, что мир вновь отгородился от меня дымкой сна, а два стоящих передо мной человека воспринимаются как куклы в кукольном театре. Решил не поддаваться искаженному восприятию и в самых изысканных выражениях ответил на их грубые окрики, что Сулим скоро вернется, а если они принесли требуемую сумму в сто сорок серебряных, пражских грошей, то все формальности могут уладить со мной, поскольку являюсь законным владельцем данного доспеха.
Жолнер пренебрежительно кинул мне издали кошель с монетами, которого я не ловил, а отошел в сторону, и тот упал на землю внутри огороженного жердями четырехугольника.
– Ты, боярин, скажи своему дурачку, чтобы камнями не бросался: вроде здоровый уже, жениться пора, а с головой беда. Так ты принес монеты или нет? – Я заступил дорогу его прихвостню, пробующему добраться до доспеха, с удовольствием наблюдая, как его рожа от злости покрывается красными пятнами.
– Ты что, недоумок, камней от серебра отличить не можешь? Иди подыми и давай сюда доспех. – На его крик уже начал собираться народ, с интересом наблюдая за развитием ситуации.
– Камни от серебра любой отличит. Камнями бросаются, а серебро из рук в руки передают. Так что не знаю, боярин, кто из нас недоумок, – по-всякому выходит, что не я. А звать меня – боярин Белостоцкий, личный посланец киевского князя Владимира Ольгердовича к славному князю Витовту Кейструтовичу. Пока князь с охоты приедет, решил доспех, в бою добытый, продать. Так что, боярин, либо ты просишь прощения за нанесенную мне обиду, либо я сегодня буду просить у князя дозволу на поединок с тобой.
Блефовал совершенно спокойно: раз князь на охоту не взял, значит, ты, парень, никто, и звать тебя никак. И судилища княжеские тебе не с руки. Так и оказалось.
– Прости, боярин, обознался. Боярин Загульский у тебя прощения просит. Молод ты годами, думал, служишь тому боярину, с кем мы торг вели. Федор, поднимай серебро, сучий потрох! Все по твоей вине случилось! Получишь батогов!
Так, первый раунд был за мной, дальше – дело техники. Федор поднял с земли кошель, буравя меня своими глазками, и протянул его мне. Развязав кошель, начал хладнокровно пересчитывать монеты, перекладывая их в пустой мешочек, который тут же привязал себе на пояс.
– Неужто не доверяешь мне, боярин? Считаешь монеты, как лихвар на рынке. – Толстый явно нервничал.
– Тебе бы не пересчитывал, боярин Загульский. Но монеты получил от твоего холопа. А к нему у меня веры нет, – совершенно спокойно отбрил толстого.
Не подвела интуиция. Пересчитав монеты, молча протянул кошель боярину:
– Тут сто двадцать монет, боярин. С тебя еще двадцать монет.
Толстый с размаху залепил своему жолнеру в рыло, а тот, вытирая кровь, с ненавистью буравил уже его своими глазками. Может, зарежет когда-то втихаря. Толстый оказался средневековым вариантом базарного кидалы. Находил приезжих купцов с выгодным товаром, торговался, давал задаток, а потом таким же макаром, как со мной, или похожим пер на них буром. Любой купец предпочтет недобрать пару монет, чем с боярином заедаться. Тот может просто в рожу дать – и ничего ему за это не будет. Ну а потом продавал в провинции, с наваром. Начинающий бизнесмен, мля, может, и подлец, но голова как-то работает, ведь додумался через холуя действовать, чтобы в случае чего на него вину свалить. Вот и пригодилось. Забирая у толстого двадцать монет, почти дружелюбно сказал:
– Не бери к сердцу, боярин, ишь, раскраснелся весь, как вареный рак, за холопами глаз да глаз нужен, а твой чисто тать лесной – за одну рожу повесить надо. Держи доспех. С татарина на поединке снял. Такой же широкий, как ты, был, только выше на голову. Еле завалил кабана. Мне в Киеве за него двести монет давали – нет, привез сюда, дурак, чтобы за сто девяносто продать. Носи здоров, боярин, только монет холопам не доверяй: пустят по миру.
Господи! Неужели все обошлось без мордобоя и без трупов? Ведь могу, когда захочу. Трудно, однако, убить легче было бы. Эх, отвернулись бы все на минутку от нас, мне бы хватило… Мечты, мечты…
Бормоча под нос ругательства и даря мне чувственные взгляды (чувства были разнообразными, теплоты не хватало, ну да бог с ней), боярин забрал доспех и быстро ретировался под откровенные смешки многочисленных зрителей.
Вот так и находятся заклятые друзья: любой случайный контакт может открыть тебе такое богатство человеческих отношений, о котором ты не подозревал, несмотря на весь свой опыт. Появился еще один повод выращивать глаза на затылке.
Делать тут больше было нечего, пора перебираться к лошадям. Сказав соседям, что могут использовать наше сооружение для демонстрации своих изделий, перебрался вместе с новым арбалетом к лошадям, где уже собрались остальные члены нашей компании. Народ дружно начал сетовать, что меня надули, а такой знатный кинжал поменять на такое угребище мог только полный лопух.
Дикари, что с них возьмешь, любят яркие вещи. И не докажешь, что камушки убойной силы не добавляют. На все мои возражения и примеры они только хмыкали и вспоминали, какой ладный кинжал у меня был: одни ножны дороже этого монстра стоили. Правда, на заклад, что с пятидесяти шагов любой доспех навылет пробью, никто не пошел.
Пока мы ругались, намного раньше придуманного мной срока появилась длинная кавалькада, от которой мы благоразумно спрятались в ближайший проулок. С трудом пристроив свое приобретение к заводной лошади, отдал ее в опеку Дмитра. Он и Давид, ведя в поводу заводных, начали переулками объезжать базарную площадь по направлению к нужной нам дороге. Иван велел им не торопиться, смотреть по сторонам в оба глаза и пристать к какому-то каравану, пока мы не подтянемся. Два человека на пустом тракте – соблазн для каждого. В эти времена бандит от боярина отличался слабо. Впрочем, если кто-то мне найдет такой период в истории, когда эти отличия были заметны невооруженным глазом, это перевернет все мои представления о человечестве.
Выждав пятнадцать минут после того, как кавалькада скрылась за воротами замка и вокруг все успокоилось, мы уверенно направили своих коней к воротам. Все прошло без сучка и задоринки. После короткого разговора с Иваном старший по страже, засунув три переданных тубуса за пазуху, с озабоченным видом побежал в глубь двора, оставив кого-то вместо себя. Мы, развернув коней и равномерно наращивая скорость по мере удаления от ворот, поскакали вдогонку Дмитру и Давиду. Подхватив их с конями возле каких-то возов, вместе с которыми они шагом продвигались в сторону Новогродка, дав разогреться легкой рысью остальным коням, мы перешли на ходкую рысь. Так, не увеличивая темпа, и скакали по дороге.
Ходкая рысь – это такая скорость движения пары лошадей и одного всадника, которую она, с одним небольшим перерывом, способна выдержать целый день. Для татарских коней этот темп был установлен столетия назад, и многими поколениями наездников эмпирически было доказано, что максимальное расстояние за день всадник проходит именно с этой скоростью.
На самом деле этот темп движения особой скоростью не отличается. Когда у тебя нервы шалят от адреналина, так и хочется припустить, но Иван и Сулим жестко держали скорость, ибо кровью доказано, что в конных гонках выживает тот, у кого крепче нервы и кто лучше чувствует свою лошадь. Вдобавок этот ритм езды успокаивал нервы, равномерный скрип седла упорядочивал мысли, и по зрелом размышлении становилось ясно, что в нормальных условиях никто за нами гоняться не будет.
Конечно, если князю вожжа в одно место попадет и он вышлет погони по всем дорогам, не ожидая результатов расспросов, то теоретически они к нам приблизиться смогут, но вот догнать – вряд ли.
По дороге встретили два дозора, но, не останавливаясь, Иван издали начинал орать и махать тубусом с печаткой:
– Посторонись! Посыльные князя Дмитрия-Корибута! Везем ответ от князя Витовта!
Оба дозора попались в часе езды от города, что очень обрадовало старших товарищей. После этого они признались, что больше всего волновались, чтобы погоня не поменяла коней, встретив по дороге дозор со свежими лошадьми. Но поскольку оба дозора были недалеко от города, никакой опасности это обстоятельство уже не несло: дальше менять коней было не у кого.
Когда мы въехали на постоялый двор под Новогродком, лошадей шатало от усталости. Меня тоже, но на меня никто не обращал внимания. Не доверяя конюхам, под руководством старших товарищей мы расседлали коней, обтерли их сухим сеном и холстинами, какие нашли. Водопой для коней был устроен во дворе рядом с колодцем. Сулим велел местным конюхам начерпать из колодца воды и принести из кухни пару ведер горячей, а если нет, нагреть. Проконтролировав, чтобы вода была лишь чуть прохладной, выждав положенное время, разрешил им вести коней на водопой. Дальше он популярно объяснил, что с ними будет, если коням не будет дано достаточного количества овса и он найдет лишь одно сено в яслях. Лишь после этого мы смогли, обвешанные оружием, зайти в зал, рухнув в углу возле свободного стола, и заказать ужин.
На расспросы хозяина, кто мы и откуда, неразговорчивый Сулим вдруг выдал, что, дескать, князь перед дорогой велел нам убивать каждого, кто задаст такой вопрос. Корчмаря проняла не сама фраза – он такого за свою жизнь наслушался немало, – а то, как мы, открыв рты, смотрели на Сулима. На всякий случай он прислал вместо себя круглую служанку, которую Давид сразу начал прощупывать, определяя, сможет ли она принести все, что мы закажем. На прямой вопрос она уверенно заявила, что и не такое приносила, а нас пятерых ей на один заход.
Тогда Иван предложил ей продемонстрировать, что она может нам предложить. Служанка принесла, прижимая к своей груди, сразу три глиняных горшка и один кувшин. При этом на пальцах рук у нее болтались четыре пустые кружки, пятая была надета сверху на горлышко кувшина. Девушке в цирке выступать. На разочарований вопрос Давида она ответила, что все остальное продемонстрирует и принесет прямо в комнату. Все веселились, а я засыпал прямо за столом.
Иван разрешил всем по кружке вина для снятия стресса, и она валила меня с ног. Все надо мной смеялись, требуя подробностей – чем меня так ведьма ухайдохала, что засыпаю над тарелками. С трудом впихнул в себя немного каши, кусок жареного сома и закусил вкусным пирогом с кислой капустой. Собрав в кулак всю свою нечеловеческую силу воли, дошел до комнаты и сумел раздеться, перед тем как рухнуть в забытье.
Самые выдающиеся подвиги, совершенные нами, остаются никем не замеченными…
С утра все были бодрыми и веселыми, одного меня продолжало шатать. Давид и Дмитро принялись вновь надо мной зубоскалить, пока Сулим на них не цыкнул. Осмотрев мои глаза, язык, он буркнул озабоченному Ивану:
– Надорвался.
– Вот не хотел я тебя к той ведьме отпускать – так эти жеребцы подбили. С другой стороны, оно и верно, надо было тебя пускать, а то про тебя уже слухи ходят, что ты на баб не смотришь, – кому оно такое надо. Но теперь есть чем брехунам рот заткнуть. Злых языков полно: пустят слух, что ты на молодых парубков не так смотришь, как положено, прилепится дерьмо – вовек не отмоешься.
Не было печали – так меня, оказывается, уже в альтернативную тусовку записали. Люди, люди, люди… И это же сука какая-то придумала, не с небес такая фигня кому-то в ухо влетела. Интересно, мужик или баба? И вроде людей в селе с гулькин нос, и знаешь всех. Но, суки, я этого так не оставлю. Приеду – носом землю рыть буду, а найду, кто это придумал. Да и зачем рыть – есть сладкая парочка на примете: вероятность больше девяноста процентов, что их работа.
Кажется, я заскрипел зубами, – все как-то встревоженно смотрели на меня.
– Почему раньше не сказали? – Я смотрел на них, в их глазах было понимание и сочувствие.
– Да плюнь ты, Богдан, никто в то не верит, – уверенно заявил Иван, считая инцидент исчерпанным. – Собака брешет – ветер уносит. И атаман в то не верит. – Иван как-то странно посмотрел на меня, будто хотел что-то добавить. – Все, закончили разговор, по коням, казаки, – заткнул он мой уже открытый рот.
В этот день мы ехали легкой рысью, не спеша: лошадям, после того как они за полдня пять обозных переходов одолели, нужен был щадящий режим. В результате за день проехали те же пять обозных переходов. Заночевали под Слуцком. В тот день было время обо всем подумать. Успокоившись после утреннего стресса и восстановив способность к логическому мышлению, выстроил следующий ряд заключений.
Слух пошел, когда болел, иначе бы услышал об этом раньше. В селе любой слух за день разносится. Иван узнал от атамана об этих слухах перед отъездом. Сам сказал. Поскольку атаман просто так не треплется, логично предположить, что Иван получил задание.
В таком контексте задание может быть только одно: проверить достоверность или найти весомые аргументы против. Поход длинный, шила в мешке не спрячешь. После того как были найдены аргументы против, атаман поручил Ивану поставить меня в известность. Для чего? Видимо, для того, чтобы по приезде предпринял существенные шаги по разрушению этих слухов.
Зачем ему это нужно? Видимо, имеет на меня виды: я оказался задействован в его планах на будущее. Кстати, умение планировать – очень редкая черта в это время. Поэтому моя репутация становится важной. А то еще придется на кол посадить, а у него другое на уме.
Что-то я упустил, что существенно изменило его отношение ко мне и к моим идеям. Кстати, его внимание к весенне-летней кампании и ко всем моим новаторствам уже следствие этого.
Распутывая все это, нужно начинать с последнего пункта. Иначе можно наворотить такого, что нагайками дело не ограничится. Нужно понять, каких шагов атаман от меня ожидает и почему не хочет отдавать прямого приказа.
В свете нарисовавшейся структуры вопрос, что изменило его отношение, остался мной нерешенным. Оставим на потом. Мозг будет обрабатывать базу данных, а мы попробуем понять, как изменилось его отношение. Если проанализировать имеющиеся факты, вырисовывается следующее. Мне стали больше доверять, мной стали больше дорожить, за мое реноме стали волноваться. Вообще ни в какие ворота не лезет.
Возьмем пункт «больше доверять». Кому ты, Владимир Васильевич, в своей жизни доверял? Правильно. Тем, с кем съел не один пуд соли. Годы должны пройти, чтобы такие люди, как Иллар, доверять начали. Десятки походов, сотни смертей и схваток бок о бок – вот тогда появляется доверие. Этого не было.
Значит, ищем другую причину. Как вариант может сойти объяснение, что кто-то достаточно просоленный совместными походами поручился головой, что хлопцу можно и НУЖНО доверять. Таких людей немного, простым перебором всех вычеркиваем. Другая причина отпадает, как и первая.
Третья причина. Было атаману видение, что мне нужно доверять. Явился(ась) архангел (дева Мария), святой (нужное подчеркнуть) и изрек: «Доверяй Богдану». Вычеркиваем как маловероятное событие. Мне, как специалисту по видениям, этот вариант кажется фантастикой.
Тупик. Не должен мне атаман доверять. Как вспомню свое объяснение со студенческой зачеткой – так дрожь бить начинает, что такая галиматья приходит в голову как серьезное объяснение мотивации атамана. Хрен разберешь, что с психикой творится. Ведь на полном серьезе поверил, что это объясняет все странности.
Пойдем дальше. Мной начали дорожить. С какой стати? Бойцов у него хватает, женихов у его дочки тоже. Остается предсказание. Он вдруг поверил, что так все и будет, а носителя стратегической информации нужно беречь. Теплее. Почему поверил? Видение вычеркиваем. Кто будущее предсказать может, кроме высших сил? Колдуны, ведуны, гадалки, предсказатели. С кем из них он мог консультироваться? Как ни смешно звучит, но это именно оно.
Ведунья у нас в наличии, и атаман не только мог с ней консультироваться, а реально этим занимался – сразу, как я выздоровел. И занимал его мысли только один вопрос: насколько можно доверять моему предсказанию? Как ни крути, а для того, чтобы решить, как жить дальше, это вопрос центральный. И похоже, Мотря очень конкретно ответила на него, так что аж Иллара проняло. А ведь за такие вещи головой отвечают. И на то, что она баба, скидок не будет. Так что я ей, выходит, не только жизнью обязан.
Ну а дальше все просто. Раз есть весомый поручитель и обоснованное подозрение, что парень что-то знает, значит, надо держать возле себя, тем более что хлопец в зятья набивается. До этого еще далеко, все еще можно многократно проверить, но предпринять определенные шаги по охране реноме потенциального зятя нужно.
С доверием тоже все просто. Тут центральным становится не личность, а носитель информации. Возьмем, к примеру, книгу. Если тебе скажет кто-то, чье мнение ты ценишь, что данная книга содержит ценные и нужные сведения, то этого вполне достаточно, чтобы ты доверял содержимому этой книги, естественно, регулярно проверяя эту информацию на практике. И не нужно с ней пуд соли съедать.
И последнее. Чего ждет от меня атаман по приезде? Раз прямо не сказал, что мне делать, то либо не знает (полный абсурд), либо это касается его семьи, и приказ типа: «Богдан, надо тебе вдову объездить, так чтобы по селу бегала и о тебе всем бабам сказывала», – не подходит по этическим соображениям. Сватов посылать к его дочке не могу, маленькая еще, единственное, что могу, – это оказывать активные знаки внимания, ухаживать, короче. Ну и пустить контрслух – дескать, влюблен был с детства, ни на кого смотреть не мог, а на нее боялся. Теперь наконец-то смелым стал. С этого начнем, а там посмотрим, куда кривая выведет.
А дорога неслась дальше. Во вторник к полудню были в Бобруйске, купил десяток двуручных пил, заночевали на полпути к Гомелю. В среду, задолго до полудня, подъехали к Гомелю. Завернули в корчму передохнуть и обсудить с купцами дальнейшую дорогу. Легенда с посыльными так нам понравилась, что до Гомеля каждому разъезду, что нам попадался на пути, Иван издали кричал и махал тубусом с печатью. Это, как правило, не вызывало даже попыток нас остановить.
Дело в том, что посыльным любой князь давал разрешение прорываться силой в случае возникновения угрозы письму и обещал прикрывать, что бы они ни натворили, в пределах разумного. Разъезды об этом прекрасно знали. Поэтому вызывать подозрение у посыльных, что у тебя есть интерес поближе рассмотреть заветный тубус, никому не хотелось.
Дальше так ехать и притворятся посыльными от киевского князя Иван был категорически против. С ним можно было согласиться. Если ляхов искали со знанием дела, то могли по описанию коней выйти на наш постоялый двор и получить описание людей, имевших подозрительно похожих лошадок. А если заподозрят, то остановят и посыльных.
Отмахнуться от этого было нельзя. Но ехать в направлении Пинска до Мозыря, а там искать дорогу на Коростень всем тоже активно не хотелось. Раз купцы утверждают, что доброй дороги от Мозыря до Коростеня нет, то это лотерея. Значит, там тропки от села до села, на речках нет переправ, морозов сильных не было, льда толкового тоже нет, полная засада. Куда ни кинь, всюду клин. Тут мне в голову пришла неожиданная идея.
– Иван, я малевать добре умею. Видел ведь, как халамиду размалевал, на поле ее и не увидишь. Давай я нас всех чуть подмалюю, чтобы мы на татар стали похожи. Сулима и малевать не надо, его и татары за своего примут. Повяжем конские хвосты на шишаки, из одного копья бунчук заделаем – и поедем как посыльные князя Мамая. Татарских посыльных ни один дозор остановить не посмеет. Кони и оружие у нас татарское, свои самострелы я попрячу, вы трое по-татарски трошки балакаете, Сулим – тот как татарин говорит, не отличишь, а я молчать буду.
– Как остановят, так сразу увидят, что мы намалеваны. А в корчме, на постоялом дворе – что, тоже намалеванный ходить будешь?
– Так мы останавливаться не будем, а поперек дороги татарам никто не станет. На постоялом дворе сразу в комнату идем, обо всем Сулим сговариваться будет, так и в Киев доедем. В Киеве казаков всегда полно, никто нас там не ищет, там краску и смоем.
– Обмозговать это дело надо, – вынес Иван свой вердикт.
Это означало, что план ему понравился и он начнет пристреливаться к деталям. Посыпались вопросы про краску, чем малевать буду, не слезет ли по дороге.
– Иван, давай я краску делать буду, потом Дмитра размалюю, а ты посмотришь – может, у тебя вопросов меньше будет.
– Ну давай.
Краску я сделал самую простую: растолок черный уголь, добавил немного свиного жира и нагретого столярного клея. Затем наточенными палочками начернил Дмитру брови и усы и черными линиями навел раскосые глаза, подчернил верхнее и нижнее веко. Как привязали к шишаку шлема кусок лошадиного хвоста – издали от татарина не отличишь. Да и вблизи тоже.
– Сулим, делай бунчук, Богдан, малюй меня и Давида. Надо хоть два-три перехода до Чернигова сегодня проехать.
Идея была утверждена – не прошло и часа, как мы под видом татарских посыльных продолжили свой путь и заночевали на полпути до Чернигова. Четверг выдался трудным. Перекусив всухомятку в своей комнате, мы выехали затемно, скакали весь день, останавливаясь ненадолго в лесу на поляне дать роздых коням, сбросить стресс и пожевать пирогов с рыбой.
Идея прикинуться татарами оказалась правильной. При виде княжеского разъезда Сулим начинал орать по-татарски и размахивать тубусом, Иван переводил на ломаный русский и тряс бунчуком. Мы, не снижая скорости, проезжали мимо и скакали дальше. Поскольку больше всех орал и махал руками Сулим, то на него в основном и смотрели. Духу остановить нас и расспросить подробно ни у кого не хватило.
В пятницу к полудню мы были в Киеве, содрали хвосты со шлемов, смыли краску с лица и веселой командой подались на базар. Мне нужно было отыскать купца Марьяна: раз по дороге не встретил, значит, на базаре уже должен быть. С купцом познакомиться, который в Черкассы обозы водит, – у меня было много планов на долгую зиму, а чтобы их реализовать, нужно предусмотреть каждую мелочь, все заказать и купить, пока есть возможность.
Сказал кто-то из умных людей, к которым стоит иногда прислушиваться: «Не пренебрегайте мелочами, ибо от них зависит совершенство. А совершенство – это не мелочь».

Глава 4,
в которой становится ясно, что без мелочей не бывает совершенства

Разглядывая разнообразные товары, вывезенные на киевский пятничный базар, расспрашивал торгующих купцов, знают ли они купца Марьяна, пока не нашелся один, кто мне указал нужное направление. Как и следовало ожидать, Марьян приехал под Киев вчера вечером, с утра только выехал торговать, никого не видел, ничего не знает. Воз мой стоит на постоялом дворе в целости и сохранности.
Единственной полезной и радостной новостью из этого потока сведений было то, что недоверчивый Иван Медник сам нашел Марьяна в тот же день, как получил от меня заказ. Убедившись, что монеты у него на окончательный расчет есть, узнал, когда он отъезжает, и в понедельник утром, поймав купца практически уже на выезде из постоялого двора, вручил ему мой заказ. Узнав у Марьяна имя и приблизительное месторасположение его товарища, который в Черкассы ездит, пошел его искать.
Звали его как первого президента США, убитого при исполнении: Авраам. Был он из хазарских иудеев, издревле живших в Киеве в районе под названием Козаривка, где они начали селиться еще при княгине Ольге. Потом там рядом с единоверцами появились европейские евреи, потомки выходцев из Палестины. Но значительно позже, массово – они возникли на этих территориях вместе с поляками. Эти группы перемешались, и хазары растворились в более организованной среде. Крымская и кавказская группы хазар приняли ислам, стали частью будущего Крымского ханства и народов Северного Кавказа.
Разговор с Авраамом был трудным. То ли он заподозрил во мне будущего конкурента, то ли одно из двух, но он начал ломить за доставку грузов в Черкассы совершенно несусветную цену. Все мои попытки торговаться закончились безрезультатно, и я уже думал соглашаться: другого выхода не было, время было дороже. Не говоря ни «да», ни «нет», стал пока расспрашивать, какие новости он слыхал, когда был в Черкассах в последний раз, что изменилось в сопровождении караванов. Он рассказал мне про совет атаманов, про совместные дозоры и о фиксированной плате с купцов за проезд через казацкие земли.
– А что, Авраам, тягло с купцов иногородних в Черкассах на базаре берут?
– Да нет, Бог миловал, не слыхал пока о таком.
– Запамятовал, видно, Иллар, а ведь говорили ему: нечего инородцам на казаках наживаться, надо тягло на них ввести за торговлю – во всех городах тягло купцы платят, и у нас платить будут. Такое тягло поставим, чтобы ни у кого такого не было. Больше нашего ни у кого не будет.
– Так никто к вам торговать не приедет.
– Ничего, сами будем торговлю вести, чай, не дураки: зимой делать нечего, только торговать, а летом – все одно торговли нету.
– Так вы и зимой часто в походы ходите.
– Одно другому не помеха. Добычу продавать будем, заодно и домой товару привезем. Не дело это, когда инородцы с казаков три шкуры дерут. Приеду домой – первым делом батьке скажу, чтобы тягло на купцов вводил, и не меньше двух монет на один воз, а если товар дорогой, то и десять монет брать можно.
Намек был правильно понят.
– А не может такого случиться, казак, что забудешь ты атаману о том напомнить?
– А чего ж не может. Все в Божьей власти. Может и такое быть, особливо если у меня пара лишних монет в кошеле появится, которые в корчме потратить можно. Тогда, чувствую, сразу это у меня из головы вылетит. Чего мне такое в голове долго держать.
– Сколько ты мне давал за то, чтобы твои возы в Черкассы доставить? По три монеты серебром? Маловато, конечно, дорога дальняя, но для тебя довезу. Только не говори никому о том.
– Три монеты – это если твой возница, а если мой – то одну.
– Тогда и харчи возница свои должен иметь.
– Харчи мои, а ночлег твой – либо в шатре, либо под крышей.
– Где же ты там по дороге крышу видел, казак? Глухомань, ни дворов постоялых, ни сел по дороге. Да и кто на такой дороге селиться станет, если каждую весну по ней татары идут. А в шатре место дадим, на улице спать не оставим. Сколько твоих возов будет?
– Шесть, может, семь будет, думаю, на семь возов все поместим.
– Что ж ты везешь аж на семи возах?
– Да я сам еще толком не знаю – как куплю все, что надо, тогда и посмотришь.
Довольный, что относительно дешево решил транспортную проблему, договорившись, где будут стоять мои возы, пошел скупать необходимый мне товар. Первым делом необходимо было закупить зерна. Урожай в этом году выдался неплохой, цена на зерно была невысокой. Даже в Гродно держалась чуть больше полгроша серебряного за мешок. Нашел на базаре боярина, который вместе с женой и парой вооруженных холопов торговал зерном. У него было чуть больше того, что я хотел купить. Мешков двести тридцать в пяти возах. Решив, что запас карман не жмет, начал торговаться. Зерно шло слабо, купцы сбивали цену как могли.
– Сколько у тебя зерна осталось, боярин?
– Ровно столько, сколько и привез, – коротко и мрачно ответил молодой боярин, на пару лет старше меня.
– Сколько монет хочешь за все?
– Столько никто платить не хочет, – последовал содержательный ответ. Да, зря он себя в продавцы записал – лучше бы дружинников или жену поставил с покупателями разговаривать.
– Может, я заплачу, но ты мне его своими возами в Черкассы довезешь.
– Нет, лучше я с возами и с зерном останусь, чем без возов и без зерна.
Пришлось вести недоверчивого боярина к купцу, чтобы тот с ним договаривался, как и когда получит свои телеги обратно. По дороге увидал бондаря с целым возом всевозможных дубовых бочек. С этим оказалось проще. Сторговавши все бочки на треть дешевле, он, ошалевший от такой удачи, отдал мне их вместе с возом. Авраама он знал хорошо и просил только сказать ему, что этот воз по приезде заберет Степан Бондарь.
Остановились мы в корчме у старого солдата, того самого, что подозревали в связях с людоловами. Казалось, лишь вчера дело было, а уже две недели пролетели. Заплатив боярину за зерно и договорившись, что он завезет своим возницам харч на две недели дороги, повез туда свои телеги с зерном и бочками. На удивленный вопрос купца, что я буду с зерном делать, ответил:
– Запас хочу иметь на следующий год.
– Зачем тебе такой запас, казак? На следующий год другое зерно вырастет.
– Кто его знает, как оно вырастет, а у меня запас будет. Да и сам посуди: куда мне монеты девать? Все одно за зиму прогуляю. А так хоть зерно на весну останется.
– Тоже верно, – с уважением поглядывая на меня, сказал Авраам. – А бочек тебе зачем столько?
– Монеты мне не в чем хранить, купец. Вот в бочки сложу – пусть в бочках лежат.
Авраам мне ничего не сказал, но мне показалось, что уважения в его взгляде стало меньше.
Встретив по дороге Давида и Дмитра, волокущих мешки с подарками в корчму и вытаращивших глаза на шесть груженых возов, посадил их отгонять в корчму обоз, а сам вернулся на базар. Забрав свой воз у Марьяна, догрузил его пудом меди и куском олова килограмма на два – может, кое-что придется самому выплавлять, без специалиста. Купил у местного медника самый большой казан, какой был, литров на двадцать: лишняя посуда в нашем деле всегда пригодится. У местного ювелира увидел красивые золотые сережки с камушками. Так они мне понравились, что сторговал и их, и серебряное зеркальце Марии в подарок.
Царский, конечно, подарок вышел, ну так мне ж за ней ухаживать нужно. Все сразу увидят: ухаживает хлопец серьезно. Затем нашел местный вариант заготовок на зиму, когда свежие ягоды заливаются медом, – так они и стоят. Купил несколько маленьких бочоночков, с виду каждый литров на десять, малина, вишня, ежевика и брусника, прикупил еще разных специй, которые могли мне пригодиться в моем тяжком труде, корицы, гвоздики, имбиря.
Ничего более интересного и нужного не нашел. Сообщив Аврааму окончательный результат – семь возов, два без возниц, – уплатил ему наперед десять монет за доставку, одиннадцатую, сказал, отдам в Черкассах, и, сопровождаемый его удивленным взглядом, направил телегу к нашей корчме.
Пока мотался взад-вперед, солнце повернуло на запад и большим багровым шаром низко склонилось над горизонтом. Отложив подарки в пару переметных сумок, чтобы с утра на заводную кинуть, зашел в корчму. Наши все уже собрались и обсуждали, кто каких гостинцев накупил. Как только я появился, все выбежали посмотреть, что еще купил, кроме бочек и зерна. Потом начались бесконечные расспросы – зачем мне то да зачем мне се.
– Вот ты, к примеру, знаешь, Богдан, сколько браги можно из твоего зерна наделать?
– Знаю.
– И сколько?
– Где-то выйдет три сотни больших бочек.
– И что ты с ней делать будешь?
– Продам.
– Брешешь!
– Бьемся об заклад на сто серебряков, что до Великого поста всю продам!
– А медь с оловом тебе зачем?
– Чтоб доски пилить.
– Брешешь!
– Бьемся об заклад!
– Да что ты заладил – бьемся да бьемся?
– Каков привет, таков ответ, Дмитро, дай поесть спокойно, как бражки наделаю, так к вам в хутор приеду продавать.
– Да кто у тебя ее там купит, побойся Бога!
– Ты и купишь: вон серебра сколько набрал, куда девать не знаешь – бочонок вина заморского за пятнадцать монет купил.
– Так то ж заморское, за двенадцать монет сторговал! – Бочонок был не больше двадцати пяти литров, а стоил как лошадь. – А об заклад с тобой никто биться не будет! Все знают, что у тебе черт за левым плечом стоит и помогает.
– А вот теперь ты брешешь, Дмитро! Вот скажи, когда я в церкви стою, куда черту деваться? Или когда отец Василий на меня свяченой водой брызгал, как бы черт на такое смотрел?
– Все, хватит вам черта к ночи поминать! А ты, Дмитро, поменьше слушай, что про Богдана болтают. Вон говорили, что он на девок не смотрит, – так ты сам видел: брехня то все. Вот когда черта у него за плечом увидишь или когда его за хвост поймаешь, тогда и будешь говорить.
Вот что жаба с человеком делает. И монет у него немало, причем подавляющее большинство из них благодаря мне заработанные, и накупил всего, о чем мечтал, но как увидел семь возов груженых – так его жаба и начинает душить. И ведь не объяснит, почему душит. А как начнешь копать – так докопаешься до такой сути, что самому нечего сказать будет.
Ибо если снять поверхностную шелуху, то душит его жаба не потому, что я это все накупил, а потому, что он не может понять, что со всем этим сделать можно, а мне, видимо, понятно. То есть претензии нельзя отказать в логике. Почему, Господи, ты одному даешь больше, чем другому? Или еще более глубокую претензию высказать можно: почему, Господи, ты, дав другому так много, не вложил в его голову простую мысль, что в том нет его заслуги, что дано ему только затем, чтобы преумножать и делиться с другими…
А Бог тихо шепнет в ответ: если даже до такой ерунды вы не способны додуматься сами, к чему тогда все это…
– Ты, Дмитро, не серчай, шуткую я. Вот наделаю бражки, приеду к вам в гости на праздники, выпьем мы с тобой – и сравним ее с вином заморским.
– Эх, жаль, что пятница сегодня, народу везде полно, – вдруг вспомнил Иван. – Думал я с корчмарем соседским потолковать еще раз, как домой вертаться будем. Верный у тебя глаз, Богдан, не простой то корчмарь, много поведать сможет, если правильно спросить. Но не судьба, видно, в этот раз к нему заглянуть. Ништо, зима длинная, приедем еще в Киев, может, тогда потолкуем. Идемте спать, казаки, завтра вставать затемно.
С утра Сулим поцокал языком, заставил всех набрать пару дополнительных мешков овса в корчме и достаточно быстро, значительно быстрее обычного, погнал нас по дороге. На мой вопрос Ивану, почему так быстро идем, он посмотрел на меня, как на младенца, и с удивлением в голосе, что приходится растолковывать такие очевидные вещи, сказал:
– Так ведь после полудня метель начнется, уже не поскачешь.
– Вон оно что…
Видимо, для всех это было совершенно очевидно, только у меня с прогнозом погоды не сложилось. Я принялся допрашивать Богдана, как у него с этим делом. Надо сказать, что Богдан добился за последнее время больших успехов в исследовании новых возможностей, скажем так, нашего мозга.
Дети – они всегда лучше родителей осваивают новую технику по одной простой причине: они не боятся ее поломать и методом научного тыка достаточно быстро учатся. Поэтому, пока я общался с ним, используя стандартный интерфейс, Богдан, разобравшись более-менее в моем БИОСе, мог уже проделывать номера, к которым я даже не мог представить приблизительного пути. Иногда это было очень полезно. Особенно когда нужно было приложить силу, да и не только – любые двигательные активности, если они были заучены до автоматизма, значительно быстрее, точнее и с большей мощностью выполнялись, если мы брались за это вместе.
Это обнаружилось во время тренировок с луком. Упражнение нудное – как только чувствую, что больше не согнуть эту палку, – зову Богдана, он дальше гнет. Как-то раз задумался я над этим феноменом, как так может быть, что те же руки только что отказывались гнуть, а стоило взяться за это Богдану – как все идет на ура. Позвал его на помощь с самого начала, как только за лук взялся. Чувствую, легче гнется – хоть стрелы бери и пробуй со стрелами стрелять.
Вот тогда вспомнилась мне одна статья, еще в молодости ее читал. Оказывается, наши мышцы способны производить значительно большие усилия, все зависит от интенсивности нервного импульса, который к ним приходит. И, тренируя определенное движение, мы не только наращиваем мышечную массу, но и усиливаем соответствующий нервный импульс, а также ускоряем его прохождение от коры головного мозга до соответствующего мышечного волокна. И получается, когда мы совместно пытаемся растянуть лук, создается нервный импульс большей интенсивности. Вот что значит правильная интерференция.
Ну и с этого пошло: надо саблей рубануть или топором – Богдан тут как тут. Но нет худа без добра, а добра без худа. Стрелять вдвоем не получается, даже из самострела, – это первая из обнаруженных проблем. Обязательно нужно, чтобы либо Богдан, либо я, образно говоря, прикрыв глаза, отвлекся от процесса прицеливания. Ну и эмоциональный фон, как Богдан ни пытается меня от него оградить, нарастает, думать и принимать решения становится очень трудно. Но тут уж как есть, так есть. Слава богу, что так. Представить страшно, что было бы, окажись я в одном теле с кем-то другим, не таким чутким и внимательным, как этот малыш.
Мне тоже приходится постоянно быть начеку, пытаясь уловить его эмоции и желания, вовремя уйти в сторону, давая ему возможность проявлять себя. Жить вдвоем в одном теле без этого невозможно. Тут в одной хате двое редко уживаются, что уж говорить, когда одно тело на двоих. Сказать, что это комфортно и не напрягает, было бы неправдой. Зато всегда есть с кем поговорить. Несомненное преимущество шизофреника. Шутка. Наверное…
Касательно погоды Богдан подтвердил, что ожидается ненастье. Солнце вчера садилось на вьюгу, облака подозрительные по небу плывут, а самое главное – ветерок, взявшийся с самого утра, вроде слабенький, но что-то в нем имеется, что подсказывает: навеет он скоро метель. И действительно, не успели мы полпути до Черкасс проскакать, как началась метель, хорошо хоть ветер северный, в спину дул.
Сулим с Иваном еще полчаса вели нас, ориентируясь по известным им приметам, затем свернули в лес и вывели нас на поляну, на которой стояла избушка на курьих ножках. Во всяком случае, так мне сперва показалось. Привязав лошадей с подветренной стороны, дав им в торбы овса, накрыв спины потниками и попонами, чтобы от снега защищали, мы, натаскав в зимовку дров, разложили огонь. Дым выходил в дырку, проделанную в крыше, так что спать в тепле нам не грозило, но всяко лучше, чем на улице. Ночью по очереди несли вахту возле лошадей, чтобы волки не погрызли. Но Бог миловал – если и ходили рядом, то к коням не лезли. Это был первый снег в этих краях, так что хищники еще не оголодали и в стаи не сбились.
До утра погода успокоилась, и мы к полудню прискакали в Черкассы. Хотя мы были почти дома, поход еще был не окончен. По традиции считалось, что атаман привел свою ватагу из похода, когда приходили к первой развилке, где дороги расходились у каждого к своему селению.
В Черкассах была корчма, которую держал вместе со своей женой нестарый еще однорукий казак. Перекусив у него и дав роздых лошадям, мы поскакали по дороге дальше. Поплутав по тропинкам Холодного Яра, тщетно пытаясь понять, куда меня ведут мои товарищи, мы остановились на полянке, с которой Дмитро знал короткую дорогу до своего хутора. До села атамана Непыйводы тоже было недалеко. Иван звал к себе в гости, Дмитро к себе, но Сулим был настроен ночевать дома. Давид решил не томить коней и заночевать у Дмитра, на что мы все дружно посмеялись, ну а мне ничего не оставалось, как сопровождать Сулима.
Иван разделил хабар, добытый нами в этом походе, на всех поровну, хотя все требовали, чтобы он себе две части взял. Вышло каждому по триста девяносто монет серебром. Так как мне в Чернигове византийские золотые на серебро меняли, то вышло больше чем по тридцать золотых монет на брата, не считая золотых побрякушек и оружия непроданного. Удачный вышел поход, награбили больше, чем некоторые из нас на продажу везли. Ивану каждый из нас что-то подарил на память об этом походе: от лишней доли он мог отказаться – от подарка не откажешься. Я ему золотую печатку с коловратом подарил: в конце концов, от его имени письмо князю писано, значит, его печатка должна быть.
Помолившись вместе, поблагодарили Господа и Матерь Божью за то, что хранили нас в этом походе, выпили по кружке вина, попрощались с Дмитром и Давидом да и поскакали дальше. Вскоре мы выехали из леса – и пришла пора с Иваном прощаться. Последние километры, или версты, пути, как их ни меряй, а они самые длинные, мы с Сулимом проскакали уже при свете луны. Зимой, когда лежит снег, ехать можно, особенно по следам, которые кто-то днем проложил, за что мы ему с Сулимом постоянно возносили благодарность.
Но всему в этом мире приходит конец, кончилась и эта дорога. Разбудив родителей и побросав в сенях свои мешки и железяки, обнял мать и отца. Говорили мало, разговоры отложили на завтра, меня накормили, дали небольшой казанок с теплой водой и суконки, которыми я надраил свое тело и переоделся в чистое. Не баня, но основную функцию выполнили: пыль дорог осталась только в памяти, слезла вместе с кожей, которую натер до дыр.
С утра вручил подарки родителям: матери – отрез тонкого белого полотна на рубашки, бате – красную рубаху, малявке – сапожки сафьяновые по дешевке купил, ношеные слегка, но в это время народ был попроще и на такие мелочи внимания не обращал. Затем побежал доложиться атаману. Атаман уже был во дворе, рубил дрова для разминки. Или жена припахала ввиду отсутствия Давида.
– Долгих лет здравствовать, батьку! Вернулись мы вчера ночью с Сулимом. Все живы и здоровы, Давид к Дмитру повернул ночевать – кони у него приморились, сказал, сегодня дома будет.
– Здравствуй и ты, Богдан. Кони у него приморились, – с иронией отметил атаман и засмеялся. – Ничего, осенью поженим, он уже и невесту приглядел, но, видать, конь у него больно шустрый, так и норовит в стойло заскочить. Не получится у него на сей раз коня своего пристроить: стойло занято. Покрестника я твоего, Павла, с семьей ко вдове поселил. А Ярослав – здесь, в селе, у Насти пока живет. Ну, рассказывай, где вы гуляли так долго, Тамара уже извелась совсем. Седмицу уже каждый божий день грызет меня и грызет, я уже плюнул, думаю, соберу казаков – и в поход уйдем от этих баб.
– Так это, батьку, как приехали мы в Киев, пошли Иван, Давид и Сулим поискать, не ищет ли кто охочих в зимний поход…
Тут из хаты вышла тетка Тамара и обрадованно бросилась к нам:
– Приехали, наконец-то! Здравствуй, Богдан. А где Давид?
– И вам здравствовать, тетка Тамара.
– У Дмитра Бирюка на хуторе остался твой Давид, – не дав мне открыть рта, сразу вступил атаман. – Ты думаешь, ему отец с матерью в голове – он ко вдове первым делом поехал: не знал, что там народу полно. Ото злой будет, как приедет. Сказывай дальше, Богдан.
Тут из хаты вышла Мария, увидав меня, сначала бросилась к нам, затем остановилась, смутившись.
– Долгих лет здравствовать тебе, красна девица. Вроде как вчера тебя видел, а ты еще краше стала, вышла на крыльцо – как будто солнышко из-за тучи выглянуло, и все вокруг засветилось. Постой, не убегай, я тебе подарок привез.
Засмущавшаяся Мария убежала в хату. Иллар с Тамарой осуждающе уставились на меня:
– Совсем девку засмущал, теперь из хаты не выйдет.
– Кто ж такое при родителях девке говорит, Богдан, – начала поучать меня тетка Тамара. – Такое девке тихо говорить надо, наедине, чтобы никто не слыхал.
– Так я правду сказал, чего смущаться? Но раз ты говоришь наедине ей такое говорить – хорошо, тетка Тамара, буду наедине говорить.
– Какое наедине, думать о том забудь. Ты что ему советуешь? Ты что, не видишь, у него язык без костей? Задурит девке голову, что потом делать будешь? Значит, так, Богдан. Увижу, как ты Марии голову морочишь, – нагаек получишь.
– Что ты, батьку, на меня накинулся, будто я твою дочку умыкнуть хочу? Я ее обидел чем? Нагаек мне дать хочешь – давай, в твоей власти, а голову я никому не морочил, правду сказал. – Это я уже работал на публику, которая из-за всех соседних плетней откровенно вслушивалась в каждое слово.
– Нагаек ты пока не заработал, то я тебя наперед предупредил, но вижу: недолго до того осталось, скоро заработаешь.
Я молча стоял, делая вид, что осознаю свою ошибку, а то заработаю нагаек на ровном месте. Остыв, атаман велел продолжать прерванный рассказ.
Коротко пересказывая наше путешествие, ключевое слово, на котором делал акцент, – «случайно». Случайно схлестнулись с ляхами на постоялом дворе, случайно заметили, как они нас обогнали. Сулим случайно придумал, как их на обратной дороге подловить, случайно пленного взяли, ну а потом что делать было? Решили, что князь нам серебра отсыплет, если мы ему эти случайные новости расскажем, но как приехали – передумали, боязно стало. Написали письмо, отдали найденные письма и домой вернулись.
Так, в радостном и веселом стиле, описал наше путешествие, причем треть рассказа посвятил молодой ведьмочке, которую нашел Мотре в ученицы, настаивая на том, что это была наша судьба ее найти, тонко намекая, что не без Мотриного колдовства понесло нас в такую даль, – видать, знала Мотря, где ее ученица, поэтому туда нас завела. Тамара охала и ахала, слушая все это, но с атаманом номер перевести стрелки на Мотрю не прошел. Проявив незаурядные аналитические способности, он коротко подытожил:
– Нельзя тебя из села выпускать. Куда тебя ни пошли – за тобой золотые вербы растут. Думал, Иван и Сулим тебе окорот дадут, да где там. Теперь только со мной ездить будешь.
– Ладно, батьку, с тобой так с тобой. В субботу к вечеру в Черкассах нужно быть с шестью возами: товар мой приедет – перегрузим на возы и назад поедем.
– В Черкассы сам поедешь, беды не будет – дел у меня других нет с тобой за товаром ездить. А чего ты накупил такого, что в шести возах везешь?
– Крицы купил в кузню, батя говорил, нет в селе ни у кого. Зерна купил, много, оно дешевое в этом году. Бочек купил: хочу вино из бражки делать. Когда в Гродно был, у аптекаря-латинянина секрет выведал – попробую, а вдруг получится. Не надо будет в Киев за вином ехать, сами будем возить, как заморское продавать.
– Ты вот что, Богдан, ты пойди приляг, отдохни с дороги, вина выпей, притомился ты, видно. Как товар свой из Черкасс привезешь, тогда расскажешь. А вино мы и в Киеве купим, но если хочешь бражки – ставь бродить, бражка тоже сгодится, выйдет у тебя из нее вино иль не выйдет – бражка не пропадет. А пока иди отдыхай, такой тебе наказ, тогда дальше толковать будем.
– Добре, батьку.
Руководители любят, когда их слушают. На самом деле большинство из того, что говорил атаман, была филькина грамота. В мирное время, не в походе, власть атамана весьма ограниченна. Если в походе он имел полномочия диктатора и за любое нарушение теоретически мог любого укоротить на голову, то в мирное время его функции ограничивались арбитражем и решением общих вопросов, касающихся всего товарищества. В Киев – да, не наша территория, самого мог не пустить. Но если собиралась ватажка в Киев на базар или наниматься на военную службу, уже назначен походный атаман, – я мог смело идти к нему и проситься принять меня. Никто ему этого не мог запретить. Если на время похода мне не выпадало дозорной службы, то я мог не ставить Иллара даже в известность по поводу моих планов. Но это в теории, а в жизни заедаться с атаманом по мелочам – только свой характер склочный демонстрировать.
Дел было много. Проигнорировав совет идти отдыхать, первым делом побежал искать Андрея и весь наш юный партизанский отряд, которого не видел так долго. Оказалось, что жизнь внесла свои коррективы: с самого утра ребята часа два возились по хозяйству, а затем собирались на площади перед церковью на ежедневную тренировку. Пробежав вместе со всеми кросс, убедившись, что за время моего путешествия с обувью порядок навели, поручил Лавору продолжать тренировку. Сам отвел в сторону Андрея – расспросить, как жилось во время моего отсутствия, возникали ли проблемы и что нового произошло за это время.
Нового оказалось достаточно. Услыхав от знакомых, что в нашем селе организовался юношеский отряд, молодежь в селе Георгия Непыйводы устроила бунт и потребовала справедливости. Раз старшие вместе в поход идут, значит, они тоже организуют комсомольский отряд по борьбе с татарскими налетчиками, по подобию нашего. Теорию подобий никто из них не изучал, но народ интуитивно чувствовал: не смогут им отказать, не будет ни у кого аргументов.
И действительно, Георгий встретился с Илларом, поговорили и решили. Конечно, орлы, организовывайте, о том сразу разговор был, но кто кем командует и кто кому подчиняется, сказано не было. В результате там организовался отряд из восьмерых подростков, все дети казаков, командует ими не кто-нибудь, а шестнадцатилетний младший сын Георгия Непыйводы. Дальше он мог не рассказывать, все было ясно и так.
Андрей ездил к ним несколько раз, пытался, так сказать, наладить учебный процесс, но… не так сталось, как гадалось. Подробностей он не рассказывал, но сказал, что больше туда не поедет. Тут, на месте, все было в порядке, единственное – всем надоело сидеть с кувшином на голове и ходить с кувшином на спине, всем хотелось чего-то новенького. Народ как раз закончил силовые упражнения и занялся статикой.
– Сказывал мне Андрей, что научились вы уже, хлопцы, с глечыкамы сидеть и ходить. Сейчас я вас проверю. Давай мне, Андрей, свой глечык, а сам считай. Когда у первого из вас глечык с головы спадет, буду еще один такой счет сидеть. Если просижу, рано вам новое учить, старому еще не научились, если раньше у меня глечык с головы спадет – ваша взяла, завтра новое учить будем.
Все с энтузиазмом уселись на корточки, выставили себе глиняные кувшины на головы, а Андрей начал считать. Честно говоря, они просидели намного дольше, чем я предполагал. И наверняка в обычной тренировке показывали значительно лучшие результаты. Но в том-то и фокус. Мне хотелось, чтоб они сами убедились, насколько все меняется, когда возникает минимальное напряжение. Как только у первого из них сполз кувшин, не подымаясь, скомандовал:
– Все встали! Андрей, считай сызнова!
Без труда отсидев еще один счет, поднялся, осмотрел угрюмые физиономии, стоящие напротив меня.
– Я знаю, что вы мне скажите. Что сидели с глечыкамы и два, и три раза столько, сколько сейчас. А знаете, почему так? Потому что трусило вас сегодня. А трусило вас потому, что в первый раз вы все вместе сидели. И раньше вы тут сидели, но каждый сам по себе. Никто за товарища не отвечал: упадет глечык – мой позор, никто за него не в ответе. Так легко сидеть. Сейчас каждый понял, что он за всех в ответе: упадет у него глечык – все страдать будут. И каждый боялся, что из-за него все наказаны будут. Так вот что я вам скажу, братцы. Скоро будем сидеть мы в засаде, а перед нами татары ехать будут. И шелохнется у кого куст – татарин, в степи выросший, того не пропустит, враз заприметит, пропадем и мы все, и те, кто рядом с нами будет. Вам хочется уже стрелы пускать. О том прежде подумайте: ежели ты стрелой промахнешься, товарищ тебе поможет, а если ты высидеть не сможешь и засаду всю выдашь, тут уже ни тебе, ни всем нам никто не поможет. Поэтому слушайте мой наказ. С сего дня у кого первого глечык упадет – того кара ждет. Он берет палку и бьет по разу, по плечам, весь свой десяток, а десятника – два раза. Андрей смотрит, чтобы в полную силу бил.
– Так что ж то за кара! – раздался чей-то выкрик: гормоны играют, каждый хочет выделиться.
– Вот когда палку в руку возьмешь, тогда увидишь, что то за кара. Андрей, еще тройку дней все на тебе будет, как дела поделаю – дам тебе роздых, сам буду хлопцев гонять.
– Так мне не в тягость. Ты только с атаманом про соседских не забудь потолковать.
– Про навоз хотел еще спросить: много ям устроили?
– Полсотни наберется. В нашем селе больше тридцати – и по хуторам больше десятка уже есть.
– Еще одно дело есть. Помощь мне нужна на субботу. Шесть возов, на полозья поставленных, или саней. В Черкассы поедем товар забирать, что я прикупил. Родителям скажете: каждому, кто с возом поедет, пять медяков дам, а на Рождество по жбану вина дам такого – лучше, чем заморское. Завтра Андрею скажете, кто поехать сможет. Андрей, найдешь меня завтра, или я к полудню зайду к тебе, скажешь, сколько возов будет.
Перевел дыхание и продолжил:
– Хлопцы, еще раз вам говорю: забыли вы, видно, то, чему вас перед походом учил. Когда сидишь с кувшином, не про кувшин, не про татар и не про девку соседскую думай. Представь себе реку нашу, как она летом течет, медленно и неустанно. Вот так время мимо тебя течет, а ты сидишь и не чувствуешь ничего. День пройдет, два – тебе все равно, река течет мимо тебя, ничего больше не видишь, ни одной мысли в голове. Вот тогда сможешь в засаде высидеть.
– Так и татар проспишь, – глубокомысленно изрек один из бойцов. Прочувствовал, видно, картину.
– Не боись, про татар тебе другие скажут, не твоя то забота. Давай, Андрей, командуй дальше.
Мне нужно было заняться организацией планового производства бражки. Бражку умели делать все, и подходящие емкости имелись практически в каждой хате. Более того – оказалось, несмотря на пост, запасы готовой браги имелись практически у всех. Хотя церковь отрицательно относилась к употреблению горячительных напитков в период поста, народ путем логического анализа доказывал любому, что бражка – постное блюдо, поэтому под запреты попадать не может, тут налицо явный перегиб.
Прикинул, что с помощью моего аппарата можно будет перегнать за день три-четыре казана бражки. В казан влезает одна меньшая бочка или половина большой. Если условно принять, что в большую бочку влезает литров двести, то мне нужно было так наладить производство, чтобы каждый день было триста литров бражки, готовой к переработке.
Договаривался с будущими работниками просто и со всеми одинаково. Готовую и будущую бражку покупал за двойное количество зерна, необходимое для ее изготовления. Все соглашались с большой радостью. Наверное, можно было и за полтора веса сторговаться, но своим не жалко, кроме того, я получал моральное право засунуть нос в процесс производства и вставить свои пять копеек, чем не преминул сразу воспользоваться. Если солода все клали достаточное количество, где-то пятую часть от зерна, то дрожжей, с моей точки зрения, добавлялось меньше в два-три раза по сравнению с продвинутыми технологиями будущего. Поэтому пока мокло зерно на бражку, а его вымачивают минимум два-три дня, перед тем как подробить в ступке, заставлял хозяйку вырастить достаточное, с моей точки зрения, количество дрожжей.
После смешивания компонентов заставлял накрыть бочку крышкой. Разводя муку льняным молоком, замазывал таким клейстером все видимые щели. Все равно микроскопические дырочки останутся, газ себе дорогу найдет, но хоть явного притока кислорода не будет. Теоретически через две недели можно забирать такую бражку на перегонку, а практически все зависит от теплового режима, но хозяйки знали, на каком расстоянии от печки держать бочку, так что тут неожиданностей быть не должно.
Аутсорсинг – великое дело, мне оставалось лишь контролировать расписание, когда кто начинает процесс, пропорцию компонентов и запечатывание бочек. Эти моменты нельзя было оставлять на самотек. Поскольку посвящать все свое время самогоноварению не было возможности, были более важные дела, да и отъезды предстояли, нужно было найти ответственного за всю цепочку и передать ему эти функции.
Перебрав кандидатуры, остановился на маменьке. Решительная, умеет брать на себя ответственность и хладнокровно действовать в сложной обстановке. Так что управлять двумя людьми постоянного персонала на дому и контролировать работу многочисленных удаленных сотрудников не составит ей особого труда. Постоянный персонал понадобится, когда приедет аппарат и начнется процесс перегонки, а пока, потаскав с собой маменьку на аутсорсинг, обсудив с ней, кто за кем, оставил ее контролировать очередность подключения новых людей и емкостей к производственному процессу.
Надо отметить, что за первый же день, проигнорировав пожелание атамана отдохнуть и обдумать свои бредовые идеи еще раз, обошел все село и соблазнил всех принять участие в новом деле. Большинство согласилось на двойное зерно, тех, кого зерно не интересовало, купил на любопытство и на новый невиданный напиток, беззастенчиво обещая райское наслаждение. Тетку Тамару подловил на то, на что в этом мире пока не ловили, но оно действует в любом обществе и называется «конформизм».
К ней пошел к последней, когда услыхал, что атаман ускакал в неизвестном направлении с братом, приехавшим к нему в гости.
– Тетка Тамара, может, ты уже слыхала, я всех подбиваю бражку для меня ставить бродить: буду из нее вино невиданное делать. Лучше заморского вино мое будет. Всех уже подбил. С кем зерном договорился на бражку менять, с кем вином новым, с кем часть зерном, часть вином, по-разному. За большую бочку бражки два жбана вина буду давать. Я, тетка Тамара, долго не знал, идти к тебе или не идти. Не пойду – обидишься, почему ко всем ходил, со всеми договорился, а к тебе даже не заглянул, приду – так вроде невместно мне тебе такое предлагать. А потом решил: пойду. Не захочешь, или атаман против будет – так и скажешь, а то будут бабы о том судачить. Спросят тебя – а я к тебе даже не пришел, не по уму выходит.
– Правильно сделал, Богдан, что пришел. И не надо меня выделять, не люблю я этого. Сам знаешь законы казацкие: сегодня Иллар атаман, а завтра такой же казак, как и ты. А бражку делать я еще помню, хуч и давно не ставила, бочка пустая от бражки в погребе стоит, так что когда надо будет, скажешь – я уже слыхала, что ты каждый день новую бочку ставить будешь.
– А чем тебе отдариваться? Зерном – за каждую мерку зерна, что на бражку пошла, даю две мерки зерна. Если мерка на мерку зерном, то за большую бочку еще жбан вина впридачу даю, а у кого зерна своего в достатке, то два жбана вина за большую бочку бражки.
– Тогда давай мне мерка на мерку и жбан вина впридачу.
– Добро. А Мария дома? Можно ее позвать? Подарок я ей привез.
– Нету ее. У Оли они сегодня собрались, пряжу прясть, можешь туда пойти – они и хлопцев на помощь звали, – лукаво улыбнулась она.
– Спаси Бог тебя, тетка Тамара, побегу я тогда.
Оля – это сестра Андрея, старше его на год, симпатичная пышечка, в свои шестнадцать она уже в некоторых размерах давала фору большинству наших молодок. При этом имела тонкую талию и длинную шею, а если бы Бог дал ей еще глаза побольше, то быть бы ей первой красавицей, а так маленькие глаза несколько сбивали впечатление. Но на такие мелочи хлопцы обычно внимания не обращают.
Девки собрались у нее на вечерницы – старинную народную забаву, когда молодые незамужние девки собираются у одной из них. Обязательно занимаются рукоделием. Во-первых, чтобы придать всему процессу благопристойный характер, во-вторых, показать будущим женихам, какие они работящие и справные. Туда же набиваются молодые неженатые парубки, имеющие виды на этих девок. Эти ничего не делают, только развлекают девок историями разной степени похабности и громко при этом ржут. Демонстрируют себя, так сказать, во всей красе.
Это, конечно, утрированная картинка, не все так плохо – дети радуются жизни. Но в моем возрасте на такое даже смотреть смешно, слезы выступают, а участвовать – не приведи боже. И что самое неприятное, некем прикрыться. Богдан тоже туда не рвался – видно, потешались над ним раньше участники таких гулек.
Но надо терпеть, никто не говорил, что будет легко. Пытался убедить Богдана, что ничего страшного не будет, надеясь разбудить в нем интерес к данному мероприятию и самому заразиться этим интересом. Актер из меня неважный, изображать, что мне весело и приятно, вряд ли получится – хотелось найти по закуткам двух наших сознаний искры живого интереса и раздуть, не побоюсь этого слова, из них пламя, но ничего не получалось.
Мария Богдану, конечно, нравилась, но только наедине или среди подружек. Как только рядом появлялись хлопцы, так сразу желание Богдана находиться в этой компании смещалось в отрицательные величины. Делать было нечего: купленные подарки нужно дарить в первый день, иначе это уже и не подарки. А лучшего места дарить подарки, чем вечерницы, придумать сложно.
Во дворе у Андрея никого не было, двери в сени открыты, из кухни раздавались многочисленные голоса. Скинув в сенях кожух и шапку, надев свою портупею с двумя саблями и кинжалом на поясе сверху на кожаную овечью безрукавку, зашел в кухню, полную народа. Тут был Давид и еще два молодых казака. Один из нашей деревни, из тех, что за Оттаром хвостом ходили, другой мне незнакомый, в голубых шароварах, красном кунтуше и белой рубахе. Ну петух петухом – видно, в гости приехал из другого села. Рядом с ним сидела и пара хлопцев из моего отряда, вместе с Андреем.
– Здравствовать всей честной компании! Выбачайте, что без спроса к вам завалился.
– Заходи, Богдан, садись. Не ты первый. Вон уже сколько вас тут без спросу зашло. Мы никого не гоним. Только припозднился ты: уже пряжа кончается, скоро все домой пойдут. – Оля на правах хозяйки приглашала в дом, приветливо улыбаясь мне. Хорошая девчонка и Богдана не обижала никогда – вон, как ребенок радуется, когда ее видит.
– Так я ненадолго, подарки только раздам.
Помня, что Мария всегда с подружками ходит, предусмотрительно купил еще пяток гребней для волос – не дорогих, но и не дешевых. Раздав гребни довольным подружкам, протянул Марии сережки:
– А это тебе подарок, звездочка наша ясная, примерь, сделай милость.
Подружки, недолго думая, вытащили у нее из ушей старые серебряные сережки, нацепили Марии новые, золотые с синими камнями, под цвет ее глаз, и начали вертеть ее во все стороны. Уловил момент, протянул ей серебряное зеркальце:
– А это тебе еще один подарок, чтобы не только мы твоей красотой любовались, а и ты на себя посмотреть могла.
– Дорогие подарки даришь, казак, а не боишься, что кто-то другой свататься будет, пропадут твои подарки? – решил вставить свои пять копеек расфуфыренный гость.
– Невеста – не жена, раз-два – и нема.
– Неужто умыкнешь Марию, не побоишься? – не унимался казак.
– Зачем умыкать? Если нелюб ей жених будет, сама убежит, ну а если люб, то, значит, не судьба мне.
– Вот ведь незадача – приехал с невестой своей толковать, когда свадьбу гулять, а у нее ухажер имеется и подарки такие дарит, что не каждый жених сподобится. Что нам с тобой теперь делать, Богдан? Как невесту делить будем?
Волна злости и неприязни начала затапливать сознание, а ответ, который не оставлял шансов на мирный исход этого вечера, уже крутился на языке. Но выработанная привычка анализировать каждую мысль и проверять ее на соответствие с реальностью уловила одну странность в происходящем. Девки совершенно не нервничали, чего в принципе при возникающем конфликте быть не могло. Подавив зарождающуюся агрессию, быстро сообразил, что и тетка Тамара так просто меня не отправила бы в конфликтную область, а не знать, что к Марии ухажер приехал, она не могла.
Отсюда следовал вывод, что никаких видов на Марию гость нашего села иметь не мог. Это могло быть только в одном случае. Этот петух – ее близкий родственник, скорее всего, двоюродный брат. Вон как Давид на мою покрасневшую рожу уставился, еле смех сдерживает. Он, видно, это и подстроил: еще в походе увидел у меня зеркальце и начал приставать, для кого купил. Юморист, мля. Интересно, что бы он делал, если бы я его братцу наговорил того, что на языке крутилось? Представив, как выгляжу, с красной от злости рожей и глазами навыкате, рассмеялся от этой картины, и все вокруг радостно заржали.
– Ну, погоди, Давид, долг платежом красен. Пошуткую и я когда-то над тобой. И над братом твоим двоюродным тоже пошуткую. Так что веселитесь пока. А вам, девки, стыдно должно быть надо мной потешаться. И так всего трусит, когда с вами балакаешь.
– А ты бы почаще с нами балакал – так, может, меньше бы трусило, а то ходит задравши нос, ни на кого не смотрит, – сразу высказали мне свои претензии представители лучшей половины нашего села.
– Неправда, в землю смотрю, чтобы красоты вашей не видеть: говорю, трусить меня начинает.
– Брешешь ты все, вон Давид рассказывал: ты девку нашел тетке Мотре в ученицы – так всю ночь ее проверял, небось не трусило.
– Еще как его трусило, еле назад пришел. – Давид не пропустил возможности вставить свое.
– Нашли кого слушать – он вам небось про ступу рассказывал, как мы с ней по небу летали? Брешет он все, самого всю ночь в комнате не было.
Как он может знать, где я спал?
Давид заерзал на лавке, бросая на меня обеспокоенные взгляды.
– А где Давид ночевал? – возмущенно спросила Оля, пронизывая меня своим взглядом. Зря я про ее глаза такое говорил: как уставится – так кроме глаз и не видно ничего.
– Как где? – Чем больше артист, тем больше у него пауза. Все уставились на меня. Поскольку в своих артистических талантах у меня уверенности не было, не стал паузу затягивать – опасное дело, тут как с гранатой: затянешь – костей не соберешь. – Его ж Иван в дозор поставил в нижнем зале. Как нас в Чернигове лихие люди чуть живота не лишили, так мы опасаться стали: нас мало – серебра много. В нижнем зале он с купцами был, глядел, чтобы ватажка на наше серебро не собралась и нас ночью не порешила. Вернулся я после того, как ведьме той объяснил дорогу до нас, а все спят уже – вот и подумали, что меня ночью не было. А я на своей кровати спал. – Давид облегченно перевел дух: артист из него похуже моего будет.
– А что ж Давид тебя не видел, как ты вернулся? – не унималась подозрительная Оля.
– Я через кухню шел. Нам на следующий день в дорогу выступать, Иван сказал припасу немного с собой взять, – так зашел сказать, чтобы наутро сготовили. Так незамеченным наверх и пришел.
– А кто на вас в Чернигове напал?
– То вам Давид лучше расскажет – я по базару ходил, он все видал.
Переведя стрелки на Давида, с тоской ждал, когда закончится бесконечная пряжа и все пойдут по домам, а пока отбивался от очередных расспросов, выдумывая всевозможные причины, почему это должен рассказывать Давид, а не я. Закончилась и пряжа, не нарушая фундаментальных истин этого мира, – и все наконец-то высыпали на улицу.
Провести Марию до дому без сопровождающих мне никто не дал, но потом все побежали дальше, оставив нас в классическом положении: девушка уже за изгородью – парень на улице. Как говорится, плотный контакт невозможен, но пообщаться никто не мешает. Однако с общением тоже все не слава богу. Дашь волю Богдану – он стоит пялится на нее, как теленок, слова вымолвить не может и меня своими эмоциями накрывает как девятым валом, утихомирить не могу.
Когда на Богдана фыркнул – мол, спрячься, дай слово сказать, – еще хуже. Стоит девчонка чуть старше моей внучки, а мне нужно ей что-то говорить, рассказывать, что я без нее жить не могу. И чувствую, девка умная, в батю пошла, про звездочку и красу свою неописуемую ей уже слушать надоело, чего-то другого ждет – больно серьезно в глаза глядит. Такая тоска взяла, слов нет, единственное, что мне в голову пришло, – это спросить:
– Мария, ты замуж за меня выйдешь?
Лучше бы что-то другое спросил. Тут в мою дурную голову, сразу за этой фразой, залетает старый глупый анекдот про комсомольское собрание в колхозе. До крови закусываю губу, чтобы не заржать, ибо, если засмеюсь, ответ на заданный вопрос станет очевидным. А анекдот такой. Получает девушка на собрании записку: «Мария, приходи вечером на сеновал, будем зажиматься. Петро». Мария пишет в ответ: «Намек поняла, приду».
Анекдот, конечно, пошлый, многие его считают несмешным. Но как-то перекликался мой вопрос с содержанием записки. Эта аналогия меня чуть не угробила, из прокушенной губы кровь течет, а меня конвульсии хватают, которые сдерживаю изо всех сил. Чувствую, нервы сдают, сейчас засмеюсь, но мастерство не пропьешь – шарахнул лбом о столб заборный, так что искры из глаз, сразу нервы поправил. Дело нешуточное – о женитьбе девушку спрашиваю.
Она ответила серьезно, глядя мне прямо в глаза, как будто не видела, что меня всего корежит, а может, не в голове ей это было:
– Выйду, если отец позволит.
Мне вдруг стало стыдно, какая я старая сволочь: ведь это бывает раз в жизни и помнится до последнего дня. Эта девочка не виновата в том, что попала в расклад моих великих целей и желаний. И мне вдруг захотелось верить в то, что произносили мои губы:
– Выходи, даже если не позволит. Я знаю, в нашей жизни будут дни, когда ты будешь жалеть, что согласилась. Но если мы не поженимся с тобой – не будет нам счастья, ибо в сердце своем и я знаю, и ты знаешь: это судьба, другой дивчины для меня нет в этом мире.
Что-то напоминали мне эти слова – по-моему, стащил я их из какой-то мыльной оперы, но они прозвучали неожиданно искренне, даже смеяться не хотелось, и анекдоты похабные в голову не лезли.
– Я знаю, я это всегда знала. Еще когда мы малыми стадо пасли, ты смотрел на меня на пастбище, а я знала и Богу молилась, что придет день – ты станешь казаком и возьмешь меня в жены.
Она обвила руками мою шею, поцеловала в губы и убежала в дом. Земля поплыла под ногами, и волна радости захлестнула с головой, останавливая сердце и дыхание. Богдан радовался, я безуспешно пытался вдохнуть, пока мы оба не потеряли сознание.
Когда пришли в себя, лежа на снегу под забором, продолжал радоваться, но не так бурно, уже давая себе контролировать мысли и чувства. Барьеры между нашими сознаниями были частично восстановлены, и пока малыш витал в облаках, переживая опять и опять свой первый поцелуй, я пошел искать болиголов – может, удастся добыть из-под снега пару листиков: сегодня точно не помешает.
Шел домой, стараясь забыть это непередаваемое словами ощущение, когда кажется, что нектар всех весенних цветов коснулся твоих губ, и много мыслей крутилось в моей голове. Вопрос – подлец я или совсем даже наоборот – отложил в сторону как нерешаемый. С одной стороны, все счастливы, Мария, Богдан, и мне перепал кусочек украденного счастья. Или подаренного? А может, просчитанного? Для меня это был брак по расчету. Бывает ли счастье по расчету? Но с другой стороны, все, что было сказано, – это не мое, ничего я к ней не чувствовал.
Зато Богдан ее любит, просто сказать не способен, может, все, что сказано, – это озвученные мной его чувства, волны его эмоций, переведенные в понятные человеческому слуху слова. Так что оценить себя в этом эпизоде не получалось. Фактов, чтобы дать однозначный ответ, было мало. Вот когда жизнь добавит – тогда вернемся к этому непростому, но бесполезному вопросу.
Вопрос, как жить дальше, тоже не стоял. Передо мной стояла цель, цель почти невыполнимая, требующая полного самопожертвования и всей жизни – жизни, которую мне дали взаймы. Поэтому ею так легко было жертвовать. Чужое, не свое…
И жизнями тех, кто пойдет за мной, я тоже пожертвую не задумываясь, вернее, они сами это сделают. Известному индусскому поэту и мыслителю приписывают слова: «Самая великая идея не стоит пролитой слезы ребенка», – помню, в молодости мне эта фраза очень нравилась. А когда стал старше, мне в голову пришел простой вопрос. А чего она тогда стоит? Назови цену, дружок. А если любая идея, в твоем понимании, ни хрена не стоит, так это касается и твоей идеи.
Так всегда с красивыми словами. Присмотришься незамыленным оком – одна туфта. А жизнь – она другая, она часто пахнет и потом, и кровью, и дерьмом. Да, этим тоже пахнет, несмотря на освежители воздуха. И ответ на вопрос, оправдывает ли цель средства, дан давно. И возникает этот вопрос только тогда, когда цель не достигнута, а значит, средства ее достижения были выбраны неверно.
Все эти мысли промелькнули и ушли. Но был еще один, самый дурацкий вопрос, который не давал мне покоя. Он возникал вновь и вновь, заставляя вспоминать нюансы и детали.
Может быть, этим вечером я увидел причину всего, что со мной происходит? Может быть, любовь этой девочки притащила мою душу в его тело, а ее детская мечта так завертела потоки причин и следствий, что после всей кутерьмы и крови этим вечером Богдан пришел к ее калитке и спросил: «Мария, ты замуж за меня выйдешь?»
Тогда получается, все мои великие идеи и планы – они тут просто в нагрузку. Побочное явление в исполнении этой детской девичьей мечты о царевиче-лягушонке, за которую судьбе заплачено самой дорогой ценой – слезой ребенка.

* * *

Утром собрал первую бригаду лесорубов: еще когда договаривался по бражке, у всех гречкосеев спрашивал, кто пару монет заработать хочет. Собрал две бригады по четыре человека – и сейчас, по льду замерзшей реки, первая четверка ехала одним возом, на котором лежали необходимые инструменты и шатер, а я показывал им дорогу на своей кобыле. Езды было не больше чем на час, единственное – это боялся пропустить нужную излучину: больно много ручьев впадало в нашу речку. Но Бог миловал, попали с первого раза. Привел я их на то место, где летом планировал соорудить первое водяное колесо и поставить лесопилку. Определив места, где складировать бревна, а где ветки и сухостой для дальнейшего отжига в уголь, разбили шатер и принялись осматривать лес. Еще вчера вечером, думая о сегодняшней работе, понял, что пора заняться метрологией. Поэтому с утра, выбрав пару палок, начал осуществлять революцию в измерительном деле.
Зная, что от кончиков пальцев вытянутой в сторону руки до противоположного плеча приблизительно метр, сделал первый в своей жизни эталон, отрезав нужный кусок от ровного куска орешника. Тонкую бечевку такой же длины сложил вдесятеро и нанес на эталон девять отметок. Оставив дальнейшую работу с эталоном на потом, изготовил несколько копий. Прикинув полную длину привезенных лучковых пил для будущей пилорамы с помощью нового измерительного инструмента, получил около метра сорока. Собственно рабочая часть была около метра длиной, и по двадцать сантиметров – полотно без зубьев с обеих сторон.
Остро стал вопрос с названиями новых величин. Не мудрствуя лукаво, назвал полученный эталон плечом. Мелкое деление назвал ладонью, которую в будущем поделю на пальцы.
– Смотрите, мужики. Валите только деревья толщиной не больше чем семь ладоней, вместе с корой. Если толщина меньше четырех ладоней, оставляйте: пусть дальше растет. Если видите, что дерево тонкое и кривое, – валите, к веткам складывайте, на уголь пойдет. Бревна режьте на куски по шесть плеч длиной, если короче выходит – значит, по пять, четыре или три. Куски меньше трех плеч на уголь пойдут. Все поняли?
– Так, а если дерево толще, чем семь ладоней, с ним что делать?
– Оставляй, пусть растет.
– Так оно уже тоньше не станет, чего его оставлять?
– От него ростки взойдут, такие же крепкие, как родитель, новый лес вырастет.
– Пока он вырастет, мы помрем давно.
– Иван, я тебе монеты плачу, чтобы ты языком молол или деревья пилил? Мы помрем – детям останется. Все, мужики, с Богом, начинайте помалу. Буду к вам заезжать. Сразу говорю. Увижу, что вместо работы лежите брюхом кверху, – монет не дам и атаману скажу, еще нагаек получите, что слово свое ломаете.
– О том даже не думай, Богдан, все по совести работать будут, как сговаривались.
– Еще раз говорю, мужики. Всяко может случиться, пойдет дерево не туда, куда думали, – бросай пилу, сам спасайся и товарища выручай. Пилу новую скуем – человека не скуешь. Бражку, пиво, вино увижу – сразу всех нагайкой домой выгоню, даже не просите.
– Да что ты заладил одно и то же – чай, не дети, сказали тебе уже раз: не будет тут браги. Мне что, тебе на кресте клясться?
– Ты, Петро, не горячись, эта работа горячих не жалует, схлынь чуток. Я, может, и молодой еще, но уже наслушался в достатке от таких, как ты. Кабы не знал, что у тебя пятеро на шее, мал мала меньше, сидел бы ты дальше в селе и бражку пил. Поэтому намотайте себе все на ус: кто слово свое сломает – пожалеет, что со мной связался. Мерку мою пусть каждый из орешника себе вырежет и каждое дерево меряет. Если все ясно, начинайте с Богом, день короткий, как начнет смеркаться, бросайте работу сразу. В темноте такой работы не ведут.
– Да езжай уже, Богдан, Христа ради, не кудахтай над нами, как квочка над цыплятами. Все будет добре, ты монеты на субботу готовь.
– Меня не будет, к матери зайдете, она вам монеты отсыплет. Пусть хранит вас Господь и святые заступники.
На лесоповал решил ответственным поставить Андрея. Пусть после тренировок с личным составом каждый день или раз в два дня, как обстановка диктует, садится на коня и скачет на лесоповал контролировать процесс. Дело нехитрое, но глаз нужен. Стоит бросить любой участок на самотек – дело развалится. Как только наши люди чувствуют, что за ними не наблюдают, так сразу начинаются чудеса.
Словно в анекдоте: закрыли в пустой комнате на ночь нашего человека и дали два металлических шарика. На другой день приходят, а у него в руках две половинки. Что случилось, спрашивают, а он отвечает – поломался. А второй где? Не знаю, говорит, потерялся.
Так и здесь. В среду после тренировок поскакали мы к лесорубам. Не поленившись взять в руки мерку и перемерить бревна, я нашел одно на несколько сантиметров толще.
– Мужики, вы мне вчера божились, что тут порядок будет. Я сколько раз повторял: бревна больше чем семь ладоней не пилить. От одного такого бревна все сломается – вся работа, что мы половину зимы и половину лета делать будем, прахом пойдет. Значит, так. За прошлый день монет не получите. Еще раз такое бревно найду – собираете свою рухлядь и на хрен отсюда, чтоб я вас не видел. Андрей, ты понял? Все толстые бревна лично перемеряешь. Это бревно забрать отсюда на дрова. Почему столько веток непиленых кругом валяется? Бросайте бревна, до конца дня ветки пилим и на кучу складываем, чтобы пройти везде можно было, а то как после бурелома вокруг вас.
Только с четверга мне удалось приступить к самому сложному проекту – изготовлению в натуральный размер всех механических частей, из которых будет состоять пилорама. То есть фактически собирался построить действующую пилораму, только без водяного колеса, на любом другом приводе. Испытать все, а после того как перекроем ручей дамбой и поставим верхнебойное водяное колесо, просто перенесем все элементы и соберем на новом месте.
Первым делом дал дядьке Опанасу свой эталон на доработку и попросил разбить деление ладони на пять частей, которые назовем «пальцы», и поделить их пополам на «полупальцы». Таким образом, плечо состояло из десяти ладоней, ладонь – из пяти пальцев или десяти полупальцев. Пока такой метрологии хватало. Поручил ему изготовить десяток измерительных инструментов с делениями, нанесенными черной краской, и полакировать сверху, чтобы не смывалась. Можно было приступать к общению и постановке технического задания.
Основное водяное колесо планировалось три плеча (метра) в диаметре, а усилие от него будет передавать деревянный брусок квадратного сечения в ладонь и три пальца (шестнадцать сантиметров) шириной. Все это будет изготовлено летом, но то, что мы делаем сейчас, должно соотноситься с будущей силовой установкой.
Первым изделием была задумана основная шестеренка – два плеча в диаметре. Поскольку городить такое сплошное деревянное неподъемное чудо толщиной минимум в четыре пальца было бы неразумно, запроектировал ее как два параллельных колеса на спицах, между ободами которых будут врезаны зубья шестеренки. Шестеренка получалась как бы впрессована между деревянными ободами двух колес, спицы которых параллельны друг другу и соединены как шестеренкой, так и дополнительными ребрами жесткости. Все это двойное сооружение должно садиться на вышеописанный деревянный брусок.
Нарисовал, объяснил, все поняли. Но в ходе работы возникали сотни мелких проблем, в результате за четверг и пятницу полностью охрип. Кажется, что за эти два дня мне пришлось говорить, рисовать и показывать больше, чем за все время, проведенное здесь.
Оставив дядьку Опанаса и Степана на субботу одних продолжать наше безнадежное дело, сам с караваном из шести возов на полозьях, прихватив еще одни полозья для моего воза, который должен прийти с обозом, резво помчался в Черкассы по льду нашей застывшей реки. В сами Черкассы по льду не заедешь – наша речка там не протекала, но от берега до города вела дорога, и снега везде уже было в достатке. Приехав поздно вечером в Черкассы, встретился в единственной корчме с Авраамом, который тоже недавно лишь добрался и заказывал ужин для всей своей компании. Перекусив, перегрузили возы и поставили мой воз на полозья. С утра можно было выезжать.
– Ты когда следующий раз в Черкассы приедешь, Авраам?
– В сичне уже приеду, не раньше. Через три недели, раньше не выйдет: праздники. Через три недели в воскресенье буду здесь на базаре. А чего ты хотел?
– Привези мне десять новых больших бочек.
– Да вон у тебя целый воз, зачем тебе еще?
– Клад я нашел на острове, на Днепре. Там в скале подвал вырублен. В подвале том бочки с медом старинным стоят. Видимо-невидимо… три раза считал, посчитать не смог. А бочки здоровенные, в каждую пять наших бочек влезает. Мед хмельной в тех бочках выстоянный, крепости невиданной, никто такого не пробовал, и как варить такой мед, никто не знает. Привезу к твоему приезду в Черкассы, продавать буду – сам попробуешь. Так что мне бочек много понадобится. На вот тебе пять монет задатка, чтобы ты так на меня не смотрел, как на чудо заморское.
– А почем ты его продавать будешь? – осторожно спросил Авраам, с сомнением посматривая на меня.
– А как ты вино заморское продаешь, так и я торговать стану. Твое вино против моего меда – моча ослиная, никто и не попробует. Не меньше гривны серебром за большую бочку торговать буду.
– А сколько ты его привезешь?
– Много не привезу. На Днепре только возле берега лед крепкий, к середине совсем нет. Тяжело на остров добираться. Больше десяти бочек не привезу.
– Добро, попробуем твоего меду – рассказываешь ты складно, поглядим, как оно на деле выйдет, – повеселел купец.
Видно, мои десять бочек серьезной конкуренции ему не составят. Чувствую, закупит он мой мед и в Киев повезет. Поверить он мне не поверил, но легенду оценил. Под такой легендой он его в Киеве в полтора-два раза дороже продаст. Теперь главное, чтобы продукт вышел достойным.
Перегонку вина или бражки в самогон народ открыл достаточно давно. Но алкогольные продукты, имеющие широкий спрос у средневекового населения, появились гораздо позже. Первый из них, горилка, крепкая самогонка, долго не пользовалась популярностью. Люди любили слабоалкогольные продукты с приятным, желательно сладким вкусом.
Только в шестнадцатом веке усовершенствование методов очистки позволило самогонке закрепиться на рынке. По той же причине, только после усовершенствования очистки самогона, в семнадцатом столетии смогли появиться продукты типа ликера, крепленых вин и коньяка. В отличие от многого, чем я собирался заниматься в ближайшем будущем и о чем имел слабые теоретические представления, познания в области самогоноварения и очистки продуктов перегонки получены были мной в процессе самостоятельной практической работы.
Еще до свадьбы будущий тесть, большой любитель и знаток этого дела, приобщил меня к таинствам возгонки огненной воды, или, как любили называть ее в Средние века, воды жизни. Поэтому мне для производства качественного продукта вполне хватало того, чем располагал в этих условиях.
В понедельник, выменяв на зерно первую порцию бражки, установил на очаг в летней кухне мой казан с куполообразной крышкой, у которой под самым верхом был пустотелый шишак. Проделав в нем большую дырку, вставил в нее деревянную затычку, в которой была просверлена дырка под диаметр медной трубки, а трубка уже заняла в ней свое законное место. Засунув медный змеевик в подходящую по размерам бочку, вывел из нее второй конец медной трубки аналогично тому, как пристроил первый к крышке казана. Оставалось залить воду в бочку со змеевиком для охлаждения, наполнить казан брагой и начинать его греть на медленном огне.
В очистке самогона принципиальную роль играют не активированный уголь, марганцовка или другие хитрые фокусы. На самом деле самым важным элементом очистки является процедура, получившая название «отсекание хвостов». Для ее качественного проведения важен правильный темп дистилляции: вы должны нагревать брагу и не слишком медленно, и не слишком быстро, если у вас еще нет навыка, грейте лучше медленней, не ошибетесь. Служенье муз не терпит суеты.
Хвосты проще всего считать от объема бражки. Первые полтора процента и последние три нужно отсечь. Говоря человеческим языком, если вы перегоняете сто литров бражки, первые полтора литра вы собираете отдельно, потом идут двадцать литров основного продукта, называемого в народе «первач». Последние три-три с половиной литра вы также отделяете от основного продукта. Все это справедливо для классической бражки, имеющей крепость около девяти-десяти градусов. При других градусах нужно пересчитывать.
Получив, таким образом, первач, переходим к химической очистке. Набрав угля из печи, растолок его в порошок и засыпал в получившийся продукт. Туда же залил молоко из расчета литр молока на три литра самогона, размешал и оставил настаиваться. На следующий день отделил от осадка, разбавил пополам водой и провел повторную перегонку с отсеканием хвостов. Тут мы из пятидесяти литров первака отсекаем первые три четверти литра, затем получаем двенадцать литров основного продукта крепостью около семидесяти градусов и еще полтора-два литра второго хвоста.
Эталон для объема еще не был изготовлен, хотя все предпосылки для этого были, – просто руки не дошли заставить Степана выдолбить кубическую ладонь. Поэтому ориентировался пока на глаз. А надо сделать. Будет эталон объема – можно к эталону веса переходить и завершить создание метрической системы.
Для хвостов завел специальную тару, куда сливал их каждый отдельно. Когда набиралось достаточное количество, перегонял повторно, не разводя водой и не отсекая хвостов, просто с целью увеличить градус, и оставлял на хранение в качестве технического спирта. Когда-нибудь пригодится.
Из двенадцати литров очищенной самогонки у меня получалось около сорока литров медового ликера крепостью двадцать – двадцать два градуса, в который добавлял еще немного ягод и специй, варьируя вкус и аромат напитка. Когда система установилась, за день мы перегоняли три казана бражки и полтора казана первача. Из перегнанного первача выходило больше чем полбочки ликера, который мы пока никому не показывали и оставляли настаиваться.
Когда приходили любопытные засунуть к нам свой нос, мы им вдобавок к гнусному запаху, царившему вокруг, выносили попробовать самогон из второго хвоста. Он был особенно мерзким на вкус и цвет. Я начинал жаловаться на жизнь: ничего, мол, не выходит, но мы будем мужественно бороться, пока не выйдет. Радостный народ убегал рассказывать по селу, какая гадость у нас получается и какой я глупый, что перевожу такую славную бражку. Ее можно развести слегка медом – и хороший, забористый напиток выходит. Надо только нос заткнуть, когда пьешь.
Мать быстренько вникла в суть вопроса – высшей математики тут знать не надо, – а после того как выставили риски на бочонках, сколько куда собирать и в какой очередности, алгоритм был полностью задан. Оставался вопрос рабочей силы. Первым делом пошел к Степану и его родителям, договорился за жбан вина в неделю – либо моего, когда получится, либо заморского, – что Оксана будет приходить на полдня помогать матери по хозяйству.
Пока Степан не отделился, забот у нее было немного, свекровь с удовольствием ее отпустила, чтобы не крутилась на кухне под руками. Но в винокурню ее пускать было нельзя – слишком темпераментная, да и нужен там был мужик, чтобы бочки ворочал, наливал, выливал, дрова пилил и рубил. Посоветовавшись с матерью, нашли подходящую кандидатуру.
Жила в селе одна пара, тоже у татар отбили. Атаман иногда шутил, что знал бы, кого вместе с добычей получит, – сам бы татар до Крыма охранял, чтобы, не дай бог, их с этим полоном никто не тронул. Жена была на редкость скандальная баба, а мужик спокойный, но недалекий. При толковой жене все было бы нормально. Она им спокойно бы командовала, понимая, что самостоятельно он много не наделает. А это чудо пилило мужа беспрерывно, с утра до ночи, пока не добивалось своего. Мужик не выдерживал и давал ей в дыню. После этого она бегала по соседкам, якобы пряталась от него, и всем жаловалась на свою судьбу горемычную.
Несмотря на такую веселую жизнь, она умудрялась через год рожать по ребенку – в этом вопросе они с мужем, видимо, придерживались известного правила: «Война войной, а обед по расписанию». Понятно, что от такой жизни достатка не прибавится. Хотел я его в одну из бригад лесорубов взять, а потом передумал: зашибет его по дурости бревном – век себя корить буду. По этой же причине сомневался, насколько от него будет толк в винокурне, но мать уверенно заявила, что в хороших руках это золото, а не работник. Тут были у меня определенные сомнения, но она командир – значит, ей себе работников выбирать. По крайней мере, за сохранность производственных секретов у меня голова болеть не будет. Мыкола при всем желании ничего толкового никому рассказать не сможет.
Договаривались мы долго, Галя наотрез отказывалась, чтобы ее Мыкола становился наймитом, – не для того, мол, мы к казакам тикали. Когда пытался ей напомнить, что никуда они не тикали, а даже наоборот, шли связанные, как бараны, то в ответ услышал – судьба такая, а в душе она еще с детства мечтала к казакам удрать. Все материальные блага, которые предлагал, все аргументы, что, мол, если Мыколе не понравится, уйдет, никто его силком держать не будет, Галю совершенно не интересовали. На Мыколу перестал надеяться, раз десять спрашивал:
– Мыкола, а ты что скажешь?
«…В ответ – тишина…»
Уже отчаявшись, собрался домой, в уме перебирая остальные возможные кандидатуры, и вдруг нашелся умный человек в этой хате.
– Так это… я завтра рано буду, – сообщил мне Мыкола, когда я уже выходил из хаты.
С трудом приведя в движение отвисшую челюсть, смог ответить:
– Будем ждать.
Наладив производство и кадровую систему, пошел к атаману решать вопросы статуса и налогообложения. Поскольку в душе всю сознательную жизнь был твердым сторонником того, что пусть не производство, но оптовую торговлю алкоголем государство должно контролировать. Сверхприбыль у таких, как я, отбирать и пускать на общественные нужды. Пришла пора эту идею воплощать в жизнь самому.
Она больно будет бить меня по карману, лишать самостоятельности. Мои возможности в реализации всех планов вновь станут зависеть от других людей, но тут дело принципа. Легко отбирать у других и возмущаться, почему такие очевидные законы не принимаются. Как только это коснется тебя, любимого, сразу начнешь искать оправдание, почему для тебя нужно сделать исключение: ведь никто лучше тебя не знает, как правильно потратить эти деньги.
В четверг утром наполнил ликером бочоночек из-под вина, который давно должен был отнести обратно атаману, да все руки до него не доходили. Порожний нести еще в детстве бабка отучила. Если она у соседей тачку одолжила – обратно везла, обязательно что-то внутрь положив.
Порожний объем отдавать нельзя, точка. Такой вот фэн-шуй. Пригодился мне порожний бочоночек, который отнести не мог, – заодно и повод есть в гости напроситься.
– Здравствуй, батьку, принес тебе бочонок твой, что ты мне с вином дарил. Налил в него меду того, что из бражки сделал. Не вышло у меня вино, батьку, – видно, не все рассказал мне латинянин, собака. Но мед хмельной вышел, вот принес тебе на пробу. Еще спросить хочу, батьку, когда с тобой потолковать можно. Есть у меня разговор к тебе.
– И тебе поздорову быть, Богдан. Заходи в дом, меда твоего попробуем и потолкуем.
После того как я, поздоровавшись с теткой Тамарой, уселся за стол, атаман сел напротив и спросил:
– Ну рассказывай, какая у тебя печаль. Тамара, неси кубки: мед будем пробовать, Богдан из бражки меду наделал.
– Так вот про мед мой и толковать с тобой хочу, батьку.
Атаман глотнул из кружки меду, удивленно взглянул на меня, глотнул еще и молча протянул недопитый кубок Тамаре, которая стояла рядом и заинтересованно смотрела на нас:
– Чего стоишь, жена, садись, попробуй вот ты, чего Богдан учудил.
– Ой, добре! А крепкий какой, я такого еще не пила.
– Как ты думаешь, батьку, будут такой мед покупать?
– Ты, Богдан, прямо говори: чего хочешь? Не крути, как купец на базаре.
– Есть теперь, батьку, у нас совет атаманов, он дозоры совместные назначает, те дозоры обозы купеческие встречают, что по дорогам нашим идут, тягло с них берут, а вы на совете те монеты делите меж собой, так ведь?
– Так, только каким боком к этому твой мед?
– Если буду я или кто другой медом хмельным торговать или вином заморским, так надо, батьку, с каждой проданной бочки совету атаманов тягло платить. По тридцать монет серебряных – чтобы на те деньги крепости строили и ладьи морские.
Атаман в который раз за эти два с небольшим месяца рассматривал меня, словно видел в первый раз. Но вроде в этот раз, в отличие от многих предыдущих, не думал над тем, прибить меня уже или дать еще немного побегать.
Когда к человеку приходят и говорят «я хочу тебе деньги давать», человек недалекий сразу скажет: «Давай сюда», – а умный подумает. Не бывает такого, чтобы просто так деньги давали, – начнет выяснять детали, дабы понять, где его хотят надуть. Атаман был не просто умным, поэтому он сразу сказал:
– Любишь ты мне, Богдан, подарки дарить, только в этот раз сам скажи, чем мне отдариваться, – а я подумаю, что с твоим подарком делать. А пока сказывать будешь, налей-ка мне еще своего меду, не распробовал с первого разу.
– Он хмельной, батьку, дюже.
– Ништо, чай, не первый раз мед пью. Себе можешь не лить.
– Хочу, батьку, чтобы вы на совете решили тягло брать со всех, кто на казацких землях и городах хмельным торгует. За вино – десять монет с большой бочки, а ежели кто крепким торгует, как мой мед, – то по тридцать монет с бочки. Тягло бы то не делили, а с тех денег крепости строили и ладьи морские. А для правильного счета и записи всех дел надо совету главного писаря войска казацкого завести, чтобы записи вел, и по тем записям видно было, куда монеты пошли.
Иллар молча смотрел на меня, раздумывая над моими словами. Взгляд его заметно похолодел.
– Крепости и ладьи морские – то понятно, ты об этом всегда талдычишь. Ты мне про писаря скажи – зачем тебе это? Мне – так точно оно не надо.
– Не о нас сейчас речь, батьку, а о том, что после нас останется. Кому охота, когда ему под руку смотрят? Мне тоже неохота монеты отдавать, я их и сам на ладьи и крепости потратить могу. Но и другие вином торгуют, свою мошну на казаках набивают. Значит, со всех тягло брать надо. После тебя, батьку, другого атамана совет выберет, и надо, чтобы его работу проверить можно было, на что он монеты казацкие потратил.
– Все сказал?
– Еще хочу, батьку, чтоб весь мед готовый у тебя под замком стоял. Когда буду ехать продавать, буду у тебя бочки брать. Чтобы счет был. Может, еще кто продавать захочет, – тоже у тебя возьмет, а ты мне мои монеты отдашь. Казаков угостить надо – ты атаман, ты и угощай, с того мне монет не надо, я и сам бы угостил.
– Хитер ты, Богдан, не по годам хитер. А почем мед продавать будешь, ты уже знаешь?
– По шестьдесят монет за большую бочку будет у меня купчина в Черкассах брать, так и продавать пока буду. Если в Киев везти, то можно будет больше взять.
– Значит, половина монет тебе, половина – мне, но голова пусть у атамана болит, как с казаками толковать. Придут к тебе казаки, товарищи твои попросят: угости ты нас, Богдан, своим медом. А ты им в ответ скажешь: нет у меня меда, к атаману идите, – так?
– Ну, положим, две трети прибытка – тебе, батьку, треть – мне. Я мед не из колодца ведрами набираю, потратиться на все надо. В остальном все верно, батьку, так и скажу: не мой это мед, братцы, для всего товарищества казацкого делаю, и только Главный атаман войска казацкого вправе решать, что с ним делать.
Атаман задумался, а затем, хитро прищурившись, спросил:
– Как оно будет, если я соглашусь, то ты уже сказал, то нам с тобой понятно. А что ты делать будешь, если откажусь я от монет твоих и скажу – сам, Богдан, торгуй?
– Без товарищества торговать не буду. Ты меня, батьку, в казаки принимал, не в купцы. Если решишь, что товариществу то не надо, так тому и быть. Тот мед, что сделал, – тебе подарю, другим атаманам по бочке на праздник выкачу и больше делать не буду.
– Молодец, обо всем наперед подумал… Ладно, Богдан, если все сказал, иди. Теперь я думать буду. Когда надумаю, скажу.
Да, иногда хочется, чтобы твой начальник был не таким умным, но это просто потому, что к хорошему быстро привыкают и забывают, как это оно – с дурным начальником жить…
С другой стороны, хорошо, что он понимает, как непросто в пьющем коллективе так поставить дело, чтобы и овцы целы остались, и волки сыты. Значит, будет искать решение. Как ни крути, основное предложение – забирать деньги на благо войска казацкого у тех, кто хмельным торгует, – не может не понравиться любому здравомыслящему человеку. Сколько этих монет, кровью добытых, ну и потом, конечно, без него тоже не обошлось, в карманы купцов перекочевывает за вина заморские и меды хмельные. Да и монополию держать на реализацию нового продукта тоже соблазн велик – это круче, чем монеты.
Что монеты казаку – вчера был полный кошель, а сегодня пусто, одно расстройство. С медом вроде та же история: вчера был – сегодня нет его, а на душе радость, даже если голова трещит, все равно радостно. Не зря вчерашний день прожит, не заморачивалась душа прозой жизни, а по самому короткому пути вознеслась в высшие сферы. Вот только не зря Господь учил: не ходите, братцы, вы ко мне торным путем, ищите тропинки, где колени и руки в кровь сбить нужно, чтобы вверх забраться…
Может, не нужно было открывать этот ящик Пандоры, но другого решения парадокса с деньгами и крепостями, что мучил меня ночами, я не нашел, да и открыли этот ящик уже без меня. Скоро потоки дешевого самогона придут на эти земли вместе с новыми хозяевами и новой верой. Поэтому вопрос стоит, как при минимальных потерях получить максимум пользы, – стандартная задача на оптимизацию.
В этот же день после полудня атаман нашел меня в сарае у дядьки Опанаса, где я охрипшим голосом в который раз показывал и рассказывал, как соединить между собой два полученных двухметровых колеса и как крепить между ободами зубья шестеренки. Атаман начал надо мной ржать: какой же это воз должен быть для таких колес и кого я впрягать в него буду? Дядька Опанас и Степан тоже отвели душу, жалуясь атаману: мол, вынуждены принимать участие в таких глупостях. Мстили мне за то, что после нескольких безуспешных попыток объяснить им общий проект я очень успешно с помощью ненормативной лексики внушил им – они должны делать то, что им говорят, и не задавать больше вопросов.
Я тоже ржал, потому что вспомнил крылатую фразу: «Дуракам полдела не показывают». На каждый их прикол мысленно ее произносил и представлял себе, какими были бы их рожи, произнеси я это вслух. Видя, что, чем язвительней их комментарии, тем веселее мне становится, народ быстро поскучнел, и атаман, вызвав меня на улицу, устроил допрос:
– Кто твой мед еще пробовал?
– Только мать.
– А Оксана?
– Нет.
– Отец?
– Нет.
– Что, и родному отцу не дал?
– Нет.
– Что ты мне «нет» да «нет»! Толком говори!
– Даже родному отцу не дал, никому не дал, только мать пробовала, только она знает, как его делать.
– Вот это другой разговор. Сколько у тебя того меда уже сделано?
– Две бочки, сегодня третью начали.
– Две бочки всего? За седмицу? А куда ж ты бражку всю деваешь?
– Выливаю, осадок поросятам даем понемногу: много не дашь – помрут, бедные.
– Тьфу ты, я думал, у него уже возы медов наготовлены, чего ты этот огород городил из-за двух бочек?
– Так дальше веселей дело пойдет, за седмицу три бочки точно выйдет, может, чуть больше.
– Когда ты в Черкассы собрался?
– Через две недели, в субботу выезжать надо.
– Купцу что скажешь – откуда мед?
– Так я ему уже небылицу рассказал, что клад в пещере со старинным медом нашел и привезу продавать.
– Он тебе поверил?
– То его дело – верить или нет. Ничего другого он не узнает.
– Добро. Теперь слушай меня. Пока другого не скажу, чтобы ни одна душа про твой мед не знала. Мне еще два бочонка таких завезешь, как привез, или один побольше. Остальное так своему купцу продай, чтобы того никто не видал. Как с атаманами потолкую, дам тебе знать, что дальше будет. Все понял?
– Все понял, батьку.
– Иди тогда, дальше свою дрочильню мастери.
– Лесопилку, батьку.
– Вот и я о том.
Незаметно пришли праздники. Все радостные готовились, прибирались, варили, пекли двенадцать постных блюд, доставали праздничные наряды. Молодежь на обязательной тренировке была на себя не похожа: у каждого в голове рождественская коляда, а не героическая защита родной земли от крымско-татарского агрессора.
Надо мной уже не смеялись, когда я забирал очередную бочку бражки, грузил на телегу и отсыпал двойную порцию зерна. На меня смотрели с жалостью, как смотрят на неизлечимо больных, а бабы тихо ныли:
– Богдан, может, сегодня не будешь пробовать? Святвечер сегодня, матери бы лучше помог. Коляда всю ночь, ляг отдохни, выспись получше.
Душевный у нас все-таки люд. Веревку и мыло продаст, но будет рассказывать – мол, чем в петлю лезть, пойди лучше на рыбалку, очень полезно для нервов расшатанных.
До обеда мне никто не мешал. Я, закрывшись в летней кухне, которую переоборудовал в винокурню, спокойно гнал и пил самогон, все громче и громче распевая программную песню:

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:
Не остаться в этой траве,
Не остаться в этой траве…

Когда меня в обед позвали на обязательную помывку перед праздником, отчетливо понял: на меня находит очередной приступ, перед моими глазами стояла Любка, медленно идущая по пустынной зимней аллее, занесенной снегом…
Я попросил прощения у малыша, что ломаю ему праздник, набрал бурдюк ликера, кинул на коня бочонок с самогоном двойной перегонки и бочонок технического спирта. Буркнул родичам, что заболел и мне срочно нужно к Мотре, галопом вылетел из села, распугивая многочисленных курей за изгородями и немногочисленных людей на дороге.
Безжалостно гнал свою кобылу, подставляя лицо холодному ветру, потом, поймав кураж и пользуясь укороченными татарскими стременами, попытался вскочить ногами на спину лошади и раскинуть руки навстречу ветру…
Но не вышло: кураж был сильный, прыгнул слишком высоко и чуть назад, попал ногами не в седло, а на круп лошади, которая выступила в роли охотника, следящего за тем, чтобы счастье было кратким. Это у нее получилось. Взбрыкнув задом, она отправила меня в высокий, но непродолжительный полет, закончившийся кровавым туманом перед глазами, болью, попыткой вдохнуть воздух в отбитую грудь и ленивыми мыслями – вернется ли это бессердечное животное к своему хозяину или придется остаток дороги преодолевать на своих двоих.
То, что позвоночник цел и конечности шевелятся, уже проверил. Одна мысль не давала покоя: никак не мог вспомнить, что почувствовал при этом. Чего было больше в этом непростом чувстве – радости или сожаления…

Глава 5
Дела душевные и производственные

Морщась от болезненных ощущений в отбитой спине, снимал во дворе у Мотри свои бочоночки и радовался, что не забыл залить в бурдюк пару литров ликера. Как начали ликер мешать, так и взял за привычку заливать бурдюк ликером: вода зимой замерзает, а пустой возить – примета плохая. А то приперся бы в гости к Мотре с самогоном неразбавленным, легким дамским напитком. Тут уж действительно в ответ можно услышать: дверь ты, парнишка, перепутал, ну а заодно и улицу, и город, и век.
На улице еще было светло. Расседлав кобылу и кинув в стойло сена, занес оба бочонка в сени – дверь была незапертой. Прихватив с собой бурдючок с медом, постучался в хату.
– Заходи, кого там нелегкая принесла, – ласково попросила в гости Мотря, намекая, что недаром у меня мысли в голове крутились, что напутал что-то, и ликер тут ни при чем.
– Здравствовать тебе, Мотря, вот подарки тебе привез на Рождество, – начал рассказывать, какие замечательные особенности есть у полученных мной жидкостей. Как различить ту, которая для растирания и согревания, от той, которую можно внутрь применять и лечебные травы на ней настаивать. Заодно расхваливал, какой знатный заморский мед в моем бурдюке: его просто необходимо сегодня продегустировать. Еще обещал ей рассказать про мои попытки такой же сварить.
Она молча слушала, не перебивая и не комментируя услышанное. Ее черные глаза, вбирающие в себя, как колодцы, сегодня были скованы льдом и холодно смотрели на меня, не пуская к себе внутрь. Когда умолк после десятой безуспешной попытки перевести монолог в диалог, она спросила:
– Все сказал?
Что-то этот вопрос мне напомнил, поэтому на всякий случай произнес:
– Нет.
– А чего тогда умолк?
– Жду, что ты мне скажешь.
– Спасибо тебе, гость дорогой, гость незваный, за подарки дорогие, порадовал ты меня без меры, а теперь седлай коня и обратно езжай, дела у меня важные, в другой раз приезжай, еще потолкуем, – елейным голосом, не скрывая насмешки, пропела Мотря, отвернулась и начала что-то переставлять на столе.
– Праздник сегодня, какие дела, не гони, хозяйка, некуда мне ехать, давай еще потолкуем.
– Да что ты такой нудный, как бражка скислая, недосуг мне сегодня с тобой толковать, завтра приезжай. Нет, лучше через неделю, на Василия.
Мотря вновь повернулась ко мне спиной, демонстрируя, что для нее меня уже нет не только в доме, но и в его дельта-окружности. Мне, совершенно не готовому к такому повороту беседы, в растерянности, не пришло ничего лучшего в голову, как попытаться развеселить ее народным фольклором светлого будущего.
– А знаешь, Мотря, кого называют нудным мужиком?
Спросил шепотом, пытаясь, чтобы голос мой звучал таинственно. Мотря повернулась ко мне, в ее глазах мелькнул интерес. Так с интересом мы обычно смотрим на кусок мяса, который, вместо того чтобы стать отбивной, отлетел в сторону. Иногда такой взгляд бросают на полено, не желающее колоться под ударом колуна. Очень односторонний интерес – как бы побыстрее закончить начатое дело и перейти к следующему.
– Ну и кого?
– Такого мужика, которому проще отдаться, чем объяснить, что он тебе не люб.
– Уходи ты отсюда, Владимир, пока цел, Богом прошу, или мне рогач в руки брать?
– Да хоть долбню бери, никуда я не пойду. Ты знахарка – вот и лечи: к тебе хворый приехал.
– Хорошо, – неожиданно легко согласилась она, и ее глаза угрожающе вспыхнули. Ну, хоть лед пропал, огонь – это уже легче, с этой стихией жизнь прожил бок о бок, тут главное – не зарываться и потихоньку-потихоньку превращать его в уютное пламя очага. – К жене захотелось, такая у тебя хворь? А сказать-то не решается, чего приперся, – ходит вокруг да около, вокруг да около, будто девку возле дома выглядывает, а в дом-то постучаться боязно. – Она с иронией смотрела на меня. Пламя в ее глазах разгоралось.
– Захотелось! Ты сказала, что поможешь, – вот и помогай.
– Помогу. Если захочешь, – легко согласилась она, делая ударение на последних словах. – Ты ведь не все знаешь, Владимир, вы ж, мужики, только о себе всегда думаете. О том, как тебе платить, ты спросил, а чем твоя жена за то платить будет, – из головы у тебя вылетело спросить.
Она замолчала, пристально глядя на меня, а мне казалось, будто пламя ее глаз метнулось мне в грудь. Стало трудно дышать, захотелось рвануть ворот рубахи.
– Сказать тебе, чем твоя жена за то платить будет? – Боль сжала мое сердце: большого выбора вариантов сказанное не оставляло.
– Я уплачу вместо нее, с меня всю плату бери! – без всякой надежды произнесли мои уста. Произнесли, просто чтобы не молчать: тишина давила могильным камнем.
Она молча смотрела на меня, скрипящего зубами, и только дурацкая привычка не сдаваться держала меня в этой хате, не давала выбежать во двор и начинать крушить все, что увижу вокруг себя.

…И там сгорел он ни за грош…
Ведь был солдат бумажный…

Мои губы шептали слова старой песни, которая наконец-то, после стольких лет, стала до конца понятной. Старая неудовлетворенность отсутствием хеппи-энда, бессмысленностью кончины главного героя улетучилась, сгорела в этом огне, только пепел кружил над пустошью моей души.
Видя, что я еще стою на ногах и не хочу падать, она нанесла удар милосердия, точно и неотвратимо:
– Не кручинься так, Владимир. Если вы оба того хотеть будете, и ты, и жена твоя повстречаетесь во снах своих, никто вам для того в помощь не нужен. Это как с зельем приворотным – кто не может сам справиться, сердце другое любовью зажечь, тот сразу к знахарке бежит.
Хороводы ненужных и пустых мыслей – «этого не может быть», «она врет, все это неправда» – и много других носились в моей голове. Лишь одна повторялась, как удары молотка, загоняющего гвозди: «…Ибо знает Отец ваш, чего вы хотите в сердце своем, раньше просьбы вашей». Молча развернулся, открыл двери в сени, но крепкая рука, ухватив меня за локоть, усадила на лавку:
– Сиди теперь. Раньше уходить надо было, когда просили тебя по-хорошему. Никогда вы, мужики, нас, баб, не слушаете, думаете, самые умные.
– Почему, почему ты мне раньше, тогда еще, этого не сказала?
– Я бы и сейчас не сказала, если бы ты ушел, когда просили. Не все нужно знать, Владимир, во многом знании – многие печали… Был у меня когда-то поп знакомый, очень любил мне то повторять. – Она задумалась, вспоминая что-то свое.
– Чего мне знать не нужно? Что ты жизнь из нее будешь тянуть за то, что она мне приснится? – Злость и горечь от осознания того, что один из нас двоих, или я, или Любка, подсознательно не желает встречи, и страх, что это могу быть я, поместились в этих несправедливых словах.
– На кой ляд мне ее жизнь, – непроизвольно вырвалось у Мотри. Она, избегая моего непонимающего взгляда, отняла у меня бурдюк, взяв две кружки со стола, налила в них ликеру. – Хватит балакать, дай попробовать, что ж это ты так расхваливал давеча. За твое здоровье! – Она хлебнула ликеру. – Добрый мед у тебя, а я не верила – думала, брешешь, что заморский мед хмельной в Киеве купил. А мед знатный ты нашел, наши такого не варят, никогда такого доброго меда не пила. Налей-ка мне еще.
– Ты мне зубы не заговаривай. Что ты у нее еще взять можешь, чем она платить будет?
Ее глаза вновь угрожающе блеснули, она тихо, но с какими-то обертонами, от которых мороз шел по коже, прошипела:
– Тебе мало печали, Владимир, добавить хочешь? Вижу, в петлю ты лезть не будешь. Уходить вроде собирался – вот и иди, скатертью дорога, а если со мной посидеть хочешь, мед пей и рассказывай про поход ваш. Мне соседи уже всякими небылицами уши прожужжали, а ты и не заикнешься.
Поняв, что на серьезные темы разговаривать со мной не будут и недолго осталось до перехода на физические методы очистки помещений от незваных гостей, ушел вглубь, дав слово Богдану.
Со мной говорить не желают – пусть он расскажет Мотре о наших приключениях. Если она из его рассказа что-то поймет. У Богданчика была чудная привычка почти полностью игнорировать слова как информационное средство и обрушивать на собеседника не события, а пережитые по этому поводу эмоции, не особенно объясняя, чем они были вызваны. Если у собеседника нет способностей к индуктивному анализу, понять его весьма затруднительно.
Сам в это время попытался понять, чего не хочет рассказывать мне Мотря. После непродолжительного обдумывания остался один непротиворечивый вариант, удовлетворяющий всем условиям. Поскольку Любка могла платить только своим здоровьем, жизнью, называй это как хочешь, а Мотря утверждала, что ей этого не нужно, получалось, что Любка платит не ей, а мне. Больше некому. И получается, что это я из нее жизнь сосу, когда в ее сны влезаю. Именно этого не хотела говорить мне Мотря, когда спросила, мало ли мне печали. И, к сожалению, десятки мелких фактов из моих прошлых переживаний хорошо вписались в эту теорию, подтверждая сделанные выводы.
Богдан дернул меня на поверхность, передав мне мыслеформу, которую можно было понять так: он все рассказал, Мотря хочет со мной пообщаться, и чтобы я не ругался с хорошей тетей Мотрей, которая нас вылечила. Хорошая тетя Мотря весело хохотала, вытирая выступившие слезы:
– Ой, уморил, ой, уморил, ты только это больше никому не рассказывай, Богдан, нельзя такое рассказывать, так и от смеху помереть можно. Зови давай своего братика, поспрошать его хочу.
– Вот он я, только и мне тебя поспрошать надо.
– Да что тебе все неймется-то! Что ты уперся, как баран? Ты что, думаешь, мне тебе сказать жалко? Не могу я тебе то рассказать. Это как слепому рассказывать, что на небе радуга. Слепой пока не потрогает – не поймет. Так и ты. Ты одно должен знать: не снится тебе жена твоя – значит, так и надо. И не лезь, куда не просят. Когда надо будет, тогда приснится. Больше ты от меня ничего не услышишь, а начнешь спрашивать – на улицу прогоню. Теперь рассказывай: кого ты нашел?
– Нашел ученицу тебе, а может, и двух, то тебе решать. Если в дороге ничего не случилось, то уже к Киеву подъезжать должны. Если успеют, меньше чем за две недели в Черкассах будут, встречу их там, к тебе привезу. С ними детей четверо – двое братьев ее младших, и у тетки ее двое детей, но уже большие все: старшему десять, самой младшей шесть. Так что думай пока, как их размещать будешь.
– Поместимся – в тесноте, да не в обиде. Теплее зимой в хате будет.
Она подробно выпытывала меня, как я узнал, что эта девка ей подходит, что чувствовал, когда они мне в глаза смотрели, пока не довела меня до ручки.
– Все, Мотря! Спрашивай о чем хочешь – о девках этих больше ни слова не скажу. Привезу к тебе их, если Бог даст, в следующее воскресенье, как стемнеет. Не придутся ко двору – заберу в село, не пропадут.
– Так я тебе их и отдам. Если ты не сильно набрехал, будет из них толк. Тетка ее уже старая, много не научится, но помощницей будет и мне, и племяннице своей. Ты не спрашивал, они крещеные?
– Имена поганские у обеих, в хате икона стояла, но они на нее не крестятся. Крестов на теле тоже не носят. Думаю, что обе некрещеные.
– Не беда. Я с ними потолкую – окрестим, чтобы люди в глаза не лезли. И как это ты разглядел, что на теле крестов нет? – В глазах у Мотри замелькали лукавые искорки.
– Так я старше тебя, Мотря, насмотрелся на людей, слава богу. Гляну – и сразу вижу, есть на теле крест аль нет. Ты мне вот что скажи: к тебе колядовать придут?
– Богдан мне все рассказал, как ты за крестами на теле глядел, – чуть со смеху не упала. Так что можешь про свои глаза зоркие кому другому брехать. А колядовать прибегут. Как стемнеет, так и прибегут. У кого им колядовать на хуторе, как не у меня.
– Стели мне тогда на лавке. Я всем сказал, что занемог, вот на лавке и полежу, пока ты их угощать будешь.
– Да кто ж поверит, что ты занедужил, с такой-то харей, – смеялась Мотря, но застелила лавку.
– Ничего, как придут, у меня харя другая станет, – ответил, быстро раздеваясь и складывая в углу свои вещи. Нырнув под покрывало, с удовольствием растянул на твердой лавке свою побитую спину. Мотря с иронией наблюдала за моей ползучей оккупацией своей территории.
– Что, думаешь, ты больно хитрый, раз на лавку улегся, то уже из хаты не выгоню? Разозлишь меня – так и голого на мороз прогоню. Стемнело уже, садись к столу, вечерять будем – как-никак, праздник сегодня… древний праздник, праздновали его еще пращуры наши, когда про Христа никто здесь и не слыхал.
Настроение было не праздничное, да и у Мотри радость из глаз через край не била, но традиции нужно чтить.
Сев за стол при неярком свете лучины, вдруг впервые за эти месяцы отчетливо и до конца понял простую и очевидную вещь. Моя прежняя жизнь ушла, ушла безвозвратно. Даже прикоснуться к ней уже не смогу по своей воле. А если попытаюсь обмануть судьбу и буду переть буром, то заплатят за это самые близкие люди. Так заплатят, что второй раз даже мысль ломать действительность под себя покажется мне кощунственной.
Все, что у меня есть в этой моей новой жизни, – оно не мое и ничего не стоит, а единственный человек, с которым могу открыто поговорить и которому от меня ничего не нужно, – эта немолодая женщина, сидящая напротив, с которой мы во многом похожи. Ведь она практически моя ровесница, моложе лет на пять, одинокая, как и я. Окружающие нас люди всегда в раздумьях: с одной стороны, лечит, пользу приносит, а с другой – ведьма, может, ее лучше прогнать от греха подальше. Так и со мной…
Да и кто я есть на самом-то деле, мне до сих пор неясно. Ведь если разобраться беспристрастно, то меня можно классифицировать как одну из форм нежити, присосавшуюся к чужому телу. Тут уже такого навыдумывать можно, что волосы на голове дыбом станут. Может, эти все трупы, которых тут успел набросать маленькую кучу, из той же оперы? Неосознанное желание нежити чужую жизненную силу отведать, только всю и сразу, одним большим глотком…
Еще парочка таких гипотез про себя любимого – и впору будет дров наносить, костер поджечь. Только попросить кого-то привязать покрепче, а то у самого не получится: духу не хватит…
– …И перестань ты свою жену мучить, Владимир. Хочешь вспоминать – вспоминай что-то хорошее, не загоняй ее в гроб тоской своей. Если ты ее любишь, так радостно о ней думай, иначе загонишь в гроб до срока, я такое не раз видала. Ты ж и себе, и ей жизни не даешь, она твою тоску лучше тебя чует. Тебе что, девок вокруг мало? И ей оглядеться надо, может, найдет кого, бабе одной жить тоже тяжко, – а ты из нее душу тянешь.
– Хватит, Мотря! Давай хоть ты мне душу не мотай, сам с этим справлюсь! Я с ней жизнь прожил, за месяц такое не забывают. Даже если надо забыть… Давай, наливай еще. Эх, надо было больше меда купить, ништо, на сегодня хватит, а поеду в Черкассы девок твоих встречать – попрошу купца из Киева мне бочонок привезти.
Мы пили ликер, а я рассматривал Мотрю: больше смотреть было не на что. Если снять с нее эти бесформенные халамиды, в которые она одевается, так просто красавица, а формы – как у языческих богинь плодородия. Формы так и просятся в руки. В руки скульптора.
– Ты чего на меня так уставился, как кот на сметану?
– А на кого мне смотреть – все тебе недогода. Только сама сказала, чтобы я на других баб смотрел и жену тоской не мучил, – вот и стараюсь.
– Ты на молодых смотри, я тебе в матери гожусь.
– Для меня ты и есть молодая, а на что ты годишься – это мы еще посмотрим.
– Владимир, ты не дуркуй, на улице ночевать будешь.
В дверь начали стучаться – видно, коляда пришла. Быстро спрятав свой бурдюк под покрывало, чтобы не было лишних вопросов, с несчастной рожей слушал колядки, всем видом стараясь показать, как им хорошо и как мне плохо. Потом они долго угощались, пока не выпили все вино и не съели все, что было наготовлено. С чувством выполненного долга попрощались с Мотрей и со мной. В десятый раз переспросив, что у меня болит, и в десятый раз пропустив мимо ушей мой новый диагноз – одно и то же повторять мне было скучно, – коляда пошла гулять дальше.
Допивать ликер Мотря наотрез отказалась, сославшись на количество уже выпитого вина, прибрала со стола, потушила лучину и ушла спать на кровать. Кровать была достаточно широкая, чтобы поместить двоих, поэтому перебрался туда, железным аргументом пресекая попытки Мотри отправить меня обратно. Мол, там, на твердой и холодной лавке, не засну, замерзну, заболею. А поскольку это ей лечить придется, намного проще меня не прогонять, а дать тут немного погреться, возле ее пышной груди. Ведь мне нужно обязательно разобраться, на что она еще годится.
– И за что мне такое наказание?
– Так это ты не у меня должна спрашивать, а у себя: кто меня в этот мир притащил, тот и должен страдать. Но, как учит нас Святое Писание, «иго мое в радость, и гнет мой легок».
– Не богохульствуй, дурень.
В конце концов Мотре надоело делать вид, что отбивается, и она сделала вид, что нехотя мне уступает, вспоминая раз за разом мою историю про нудного мужика. Врезалось, видно, в память. Мы весело и радостно провели остаток ночи. Правда, я часто называл ее Любкой, тоска и страх, что тосковать нельзя, набегали волнами, рвущими на части, но Мотря веселым смехом прогоняла их и рассказывала, что было бы со мной, будь на ее месте другая.
Иногда мы отдыхали, пили ликер и болтали, рассказывая каждый о своем мире. Я расспрашивал о взаимоотношениях между различными атаманами, сколько у кого клинков и что она рассказала Иллару про меня. Она в основном интересовалась вопросами здравоохранения, поражаясь, с одной стороны, каких успехов достигла медицина в моем мире, а с другой – что люди забыли самые очевидные вещи, известные здесь любой знахарке.
Что-то изменила во мне эта ночь перед Рождеством. Мотре удалось напугать меня. Даже не веря ей до конца, что своей тоской могу навредить Любке, вдруг поверил, что законы мироздания мудрее меня и у меня нет другого выхода: только терпеть и ждать. Меня охватило новое, незнакомое моей упрямой натуре чувство – чувство доверия к мудрости Творца и тихой радости ожидания встречи с любимым человеком. И еще я твердо знал, что дождусь ее.
Мы собрались затемно и поехали в село на праздничную службу, которую должен был давать отец Василий. Пора было наводить с ним мосты. Отношения казаков с церковью были непростыми. Хотя, по некоторым данным, бродники, от которых, как многие считают, и следует вести историю казачества, приняли православие раньше Киевской Руси, официальных епархий в степи не было до шестнадцатого столетия. В походах все обряды проводил атаман, на повседневную жизнь вне походов влияние церкви также было минимально. Долгое время, несмотря на то что православие было, скажем так, официальной религией, среди казаков встречались и мусульмане, и католики, и язычники.
Хотя никакого влияния у отца Василия на светскую власть не было, крови он мог попортить изрядно: простой люд к слову священника был восприимчив, поэтому следовало озаботиться выстраиванием с ним нормальных отношений.
Приехав в церковь на службу, которая вот-вот должна была начаться, первым делом пробрался поближе к Марии и рассказал ей, что со мной случилось. В рассказе пришлось создать произвольную композицию из тех диагнозов, которыми вчера развлекал коляду. Поведал ей, как мне безумно жалко, что не смог с ней вчера колядовать, но теперь все в порядке, Мотря меня подлечила, крепко подлечила. Впереди еще много праздников, и мы наверстаем упущенное.
Короче, выдумывал все то, что девушке приятно услышать, нахально пользуясь ее неопытностью и своей многолетней практикой в выдумывании таких сюжетов. Жаль, что в этом отношении девушки на удивление быстро учатся и очень скоро начинают с поразительной точностью различать действительность и вымысел.
Но пока Мария в перерывах между песнопениями расспрашивала, не обращая внимания на недовольные взгляды отца, – как же Мотре удалось столь быстро и радикально вылечить меня от такого букета неприятностей? Смогу ли я завтра прийти на вечерницы, которые она организовывает? Получив клятвенные заверения, что непременно буду, если атаман меня никуда не отправит, и вообще все последующие дни буду только возле нее крутиться, пока меня палками не начнут отгонять, Мария развеселилась и перестала нарушать общественный порядок в культовом сооружении.
После богослужения скромно спросил отца Василия, когда он может меня исповедать и принять небольшие подарки, которые наготовил как ему лично, так и православной церкви в его лице. Отец Василий был приглашен к атаману на праздничный обед, а потом он собирался в церкви готовиться к вечерней молитве и не имел ничего против моего прихода к нему на исповедь.
Обрадовался удачному стечению обстоятельств: ведь после праздничного обеда у атамана отец Василий наверняка будет в хорошем расположении духа. Надо постараться ему еще его улучшить новым заморским медом и добиться поддержки планов святого Ильи по реорганизации жизни казацких поселений. Ведь целью стоит защита нашей земли и святой православной церкви от злобных врагов. Главное, красочно описать, какие беды свалятся вскоре на наши головы, если мы не будем готовы.
Отведав у родителей праздничных закусок, угостил батю заморским медом, которого якобы в походе купил, и пообещал – скоро у нас с матерью не хуже будет, – на что батя долго и искренне смеялся. Чтобы ему не было так весело, начал расспрашивать, как там идут дела с моими заказами. Как привез ему крицу, сразу договорился, сколько он мне будет за нее платить, если у него будут заказы, а поскольку зимой работы мало, загрузил его изготовлением цельнометаллических штыковых лопат. Покопав немножко доской, обитой снизу железом, которую тут называют лопатой, я сразу выяснил, что такими лопатами можно только по головам друг другу стучать, – копать ними противопоказано: разрушает нервную систему быстро и необратимо.
Видимо, поэтому фортификация начала развиваться только после того, как был решен вопрос с железными лопатами. Правда, остается открытым вопрос, как и чем наши предки Змеиные валы насыпали, но, видно, у них были свои секреты. Заказав бате полсотни лопат, сорок наконечников для метательных копий, триста бронебойных наконечников и сто срезней, поставил в углу кузни бочонок, наполовину наполненный постным маслом. Как оказалось, очень дорогая вещь по нынешним временам. Едва мне цену сказали – сразу понял: после пилорамы буду маслобойку мастерить – что-то у них тут не все слава богу, если постное масло дороже смальца продают.
Когда покупал, жаба душила крепко: начал понимать тех кузнецов, которые предпочитали не тратиться на масло, а как клинок откуют, так сразу и суют его, раскаленный, рабу в живот. Но я ненавидел рабовладельцев с детства, поэтому пришлось на полбочонка постного масла потратиться. Оно того стоило. Один вид моего братика Тараса, как он услышал, что в постном масле будут лопаты плавать для пущей закалки, окупил с лихвой все мои затраты. С удовольствием послушал, как он меня материт за то, что я думаю, будто умнее меня нет никого. А про закалку в постном масле он сроду не слыхал, и что надо все делать, как люди делают, а не выпендриваться перед народом.
Не обращая на него внимания, обратился к отцу:
– Батя, давай так. Если он у тебя в подмастерьях, то пусть сидит и молчит, я с тобой толковать буду, а если ты тоже так думаешь, как он, грузите железо обратно в телегу – к другому кузнецу поеду.
– Да ты схлынь, Богдан, он же как лучше хочет.
– Не надо как лучше, батя. Делайте так, как я сказал. Первую откуете, как прошу, – поглядите на нее. Сможете лучше сделать – делайте по-своему, потом сравним вашу лопату и мою. Вот тогда уже будем думать, как лучше делать, а пока это все пустые балачки, на которые у меня времени нет.
До праздников они как раз успели лопаты отковать, и теперь мы с батей торговались, что он для меня сделает за то, что бочонок с постным маслом им оставлю. Очень им сподобилась эта закалка. У меня заказов хватало, но нужно, чтобы чугун приехал: попробовать на малых объемах его превращать в высокоуглеродистую сталь, откатать процесс. Завтра вроде как тоже праздник, но мы с батей договорились, что с утра пойдем в кузню. Попробуем выплавить пару ерундовин из бронзы, необходимых в конструкции лесопилки, а потом к ним выковать остальные детали из железа.
Хотелось мне очень из стального арбалета пульнуть, но в памяти крутилась информация, что в сильный мороз даже рессоры лопаются. Так что доверия к средневековой стали не было. Придется до весны терпеть, или пока оттепель не наступит.
Прихватив бочонок с ликером, который всем задвигал под видом заморского меда, и мешочек с двадцатью серебряными монетами, пошел в церковь на встречу с отцом Василием. Вскоре пришел и он. Был он еще не стар, на вид до сорока, слегка помятый тяжелым трудом.
Если ты один на всю округу, и ни одна свадьба, крестины, поминки без тебя не могут обойтись, а ведь есть еще и большие праздники, походы, да и много других поводов; когда тебя практически ежедневно куда-то приглашают, наливают, требуют слово сказать, – жизнь такая только со стороны кажется сплошным праздником, а платит человек за все своим драгоценным здоровьем. Вблизи отец Василий выглядел совсем по-другому. Интересно будет узнать у атамана, откуда он взялся у нас в Холодном Яру: больно взгляд у него пронзительный, если приглядеться.
Как правило, священники к казакам попадали случайно – отбивали у татар вместе с полоном, иногда выкупали, некоторые сами приходили, набедокурив в более спокойных районах: священники тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Так что разные попадались попы в казацких селениях.
– Здравствуй долго, отец Василий. Вот прими от меня в дар бочонок меду хмельного заморского. И монеты прими на благо церкви православной, пусть стоит она в веках, до конца дней мира сего.
– И ты здравствуй, Богдан. Спасибо тебе за дары твои, наслышан я много о деяниях твоих, давно хотел с тобой потолковать.
Мы зашли с ним в комнатку, где он переодевался перед службой, и уселись на лавку перед небольшим столом. Отец Василий извлек вместительный серебряный кубок, ловко откупорил затычку у бочонка и нацедил ликеру.
– Сейчас отведаем, что за мед варят схизматики. Ой, добрый мед, а крепкий какой. – Отец Василий поцокал языком и повернул ко мне внимательный взгляд. – Ну, говори, Богдан, что у тебя на сердце, в чем покаяться хотел?
Рассказал отцу Василию, какие напасти обещает земле нашей святой Илья, если не станем всем миром на защиту и не поможем князю Витовту через девять лет. Что будет после проигранной с таким треском битвы, и какие рекомендации получил от святого на текущую пятилетку с целью минимизации полученного ущерба. В этом разговоре особо остановился на увеличении населения казацких земель за счет православных, страдающих от гнета католической церкви на Волыни и Галиции, развитии православия на наших землях и его, отца Василия, лидирующей роли в этом вопросе.
Батюшка оказался непрост – несмотря на то что он не переставал пробовать заморский мед, глаза его были трезвыми и с изумлением рассматривали меня. Видимо, ему редко встречался человек, способный так долго и без остановок говорить, да при этом не повторяться.
В своих проектах развития православия на казацких территориях я переключился на Константинополь, у которого потребовал предоставления нам статуса митрополии. Соответственно отцу Василию – должность митрополита земель казацких. Видя, что на этом не остановлюсь, пока не сделаю его главой всех церквей православных, отец Василий прервал поток моего сознания и задал провокационный вопрос:
– Скажи, Богдан, откуда тебе известно, что тот, кто тебе является, – святой Илья, а не враг рода человеческого?
– Сердцем чую, отче. Да и сам посуди – учил нас Господь: по плодам узнаете их, – не может доброе дерево худого плода родить, а дерево злое – плодов добрых. А от святого Ильи я ничего, кроме добра, не видел.
Тут началась у нас бесплодная дискуссия, в которой отец Василий пытался отстоять точку зрения, что испытания сии тяжкие, от которых пытаюсь убежать и остальных с собой прихватить, посланы нам Господом, дабы укрепить нас в вере нашей, а меня искушает лукавый, чтобы мы этих испытаний избежали. Я придерживался диаметрально противоположной точки зрения – что это враг рода человеческого хочет добрых христиан извести полностью, чтобы плодились лишь те, кого он уже сбил с пути праведного. А Господь не хочет этого и посылает помощь детям своим, кто истинной веры не отрекся. При этом я прямо ссылался на соответствующий абзац, где черным по белому написано, что лукавый предложил Всевышнему испытать род человеческий, чтобы выяснить, чего он стоит, на что получил добро от шефа.
Любому здравомыслящему человеку после этого абзаца совершенно ясно, что лукавый – такой же слуга шефа, как, допустим, ангелы, просто выполняет другие, скажем так, деликатные поручения. Ведь в любой солидной конторе должна быть секретная служба, проверяющая сотрудников, и только дураку может прийти в голову идея, что ее начальник борется с шефом.
Поскольку в любом солидном сочинении, а Библия, безусловно, к таковым относится, можно найти цитаты, подтверждающие любые две противоположные идеи, каждый из спорящих может стоять на своем. Это я понял, еще когда теорию Маркса и Ленина в университете изучал. Дальше ситуация заходит в тупик, и выигрывает тот, у кого больше децибел в глотке, либо тот, у кого припасен некий нестандартный ход, способный выявить правого и наказать виноватого. Поскольку децибел у отца Василия было побольше, предложил альтернативный вариант решения нашего спора:
– Учит нас Святое Писание, отче, что никто не знает будущего – ни ангелы, ни черти, даже сын Божий – и тот не знал, когда настанет Судный день, и прямо нам сказал: мол, только отец мой на небе то знает. Нигде ты в Святом Писании не найдешь, что лукавому или ангелам будущее открыто. Значит, святой Илья мне является, отче, только он может от Господа будущее знать и нам сказывать.
Отец Василий надолго задумался – видно, сбил я его с мысли, но, как настоящий философ, нашел аргумент, коего невозможно оспорить, ибо аргументов против фаталистов и софистов не придумано:
– Ты правильно сказал, Богдан, что разрешил Господь лукавому искушать род людской. А раз так, то должен был Господь лукавому и будущее открыть, иначе не смог бы он людей искушать.
Ну что тут сказать – в огороде бузина, а в Киеве дядька. Дальнейшая дискуссия теряет всякий смысл.
– А скажи мне, откуда ты так добре Святое Писание знаешь, Богдан?
– То не я знаю, то святой Илья мне те слова подсказывает, что тебе сказать надобно. Так что, отче, не со мной ты споришь, а со святым Ильей. Вижу, нет у тебя веры ко мне. Давай соберем товарищество на круг, и каждый из нас скажет, что он думает. Пусть казаки решают. Решат головы под сабли класть, жен и детей в неволю к басурманам готовить, муки терпеть, которых избежать можно, чтобы веру свою укрепить, – значит, так тому и быть, как все – так и я.
– Ишь ты, что придумал, кто ж на такое пойдет. Если открылось тебе будущее, теперь обратного хода нет. Святой Илья то тебе открыл или враг веры нашей, на то никто не посмотрит. Будут казаки думать, как беду отвести. Ты не о том должен печалиться, Богдан, а о том, как душу свою не потерять и не верить на слово тому, что тебе поведают. Ибо сказано: «Не идите торной дорогой, что ведет в пропасть и ею многие идут, ибо тесны те врата и узка дорога, что ведет к жизни, и мало тех, кто находит ее». То твое испытание, тебе решать, мы тебе только советом помочь можем. – Отец Василий явно давал задний ход – видимо, вести диспут в широком коллективе легковозбудимых участников у него желания не было.
– Так я уже все решил, отче. Если ты видишь, что идет дитя к яме, и можешь его остановить, ведь не будешь ты, отче, думать – а может, лучше пусть погибнет невинное. Ведь если поймаю его, грешником может стать и душу свою погубит. То его жизнь, и как она сложится, никто не знает. Так и тут. Если могу спасти жизни братьев своих, значит, должен то делать, а станет кто из них грешником – то не моя печаль, отче.
– Вижу, крепок ты, Богдан, в вере своей или в заблуждении своем, то мне неведомо, и не мне то судить. Мешать тебе не стану в делах твоих, ибо сказано: не суди, да не судим будешь. Если же помощь тебе потребуется, то отдельно толковать надо. Все ли поведал, что на сердце твоем?
– Еще одно хотел сказать тебе, отче. Дюже мне этот мед сподобился, вызнал я в этом походе секрет у латинянина, как такой мед варят. Хочу теперь у нас такой мед варить, но нет мне пока в этом деле удачи. Еще придумал я, отче, как доски пилить можно по пять за раз, теперь пробую такое сделать. Что ты на то скажешь?
– То дело доброе. Рассказывали мне, что ты бражку бочками варишь, но ничего не выходит путного с того. Но сказал Господь: просите – и будет вам дано, стучите – и вам откроют. Так что не теряй надежды, Богдан, может, выйдет и у тебя что доброе. А теперь иди, мне нужно к вечерней молитве готовиться. И знай: нет у меня веры к тому, кто с тобой толкует, буду смотреть я на дела его. Если на благо они – не стану противиться, но если увижу замысел лукавого в деяниях твоих – прямо о том скажу.
– Добре, отче. Буду тебе сказывать все, что мне святой Илья поведает.
Надеялся я на большее, но осторожный отец Василий не повелся на радужные перспективы, что, с одной стороны, было неплохо. Иметь дело с неглупым и осторожным человеком всегда лучше, чем наоборот. Глупым проще манипулировать, но это, как правило, рано или поздно вылезет боком. Оставишь без внимания – такого наломает, что проклянешь тот день, когда с ним связался. Недаром народ говорит: лучше с умным потерять, чем с дураком найти. Подпишусь под каждым словом.
Дни понеслись дальше, заполненные тренировками, самогоноварением и конструированием лесопилки. Иногда приходилось принимать участие в посиделках, где в основном любовался Марией, иногда участвовал в разговорах, а в остальное время продумывал последующие детали пилорамы, способ их расположения и взаимную установку.
После изготовления основной, двухметровой, шестерни мы приступили к изготовлению первой передающей шестерни, с коэффициентом передачи «пять». Человеческим языком это означает, что она за один оборот основной шестерни должна сделать пять своих. Поскольку внутренний диаметр основной шестерни без зубьев был метр восемьдесят, следовало изготовить шестерню с внутренним диаметром тридцать шесть сантиметров, или, в новых единицах, три ладони и три пальца. Несмотря на кажущуюся простоту, с ней тоже пришлось повозиться. Нужно было ее так изготовить, чтобы все усилия передавались перпендикулярно волокнам древесины и не было возможности раскалывания детали при нагрузке. Для этого пришлось внутреннее кольцо сегментировать, каждый зуб шестерни выпиливать отдельно, а потом врезать в кольцо.
На этот же вал с передающей шестерней планировалось изготовить и посадить практически стандартное колесо около метра в диаметре, только помощней. Оно должно было входить в состав второй передаточной пары, соединенной между собой кольцевым ремнем, с коэффициентом передачи «три». Таким образом, я получал общий коэффициент передачи «пятнадцать», чего должно было хватить для нормального движения пакета лучковых пил. Окончательную регулировку предполагалось осуществлять, меняя поток воды на колесо.
Последний вал предполагал закрепить в опорном столбе на аналог шаровой опоры, так чтобы он имел определенную степень свободы. На нем с одной стороны должно было сидеть второе передаточное колесо, тридцати трех сантиметров в диаметре, которое соединялось ремнем с первым, а с другой – на нем крепилось колесо с шатуном, шестидесяти сантиметров в диаметре, которое и должно приводить в движение пилы. Шаровая опора давала возможность двигать вал на втором опорном столбе, с помощью клина регулировать натяжение ремня, при необходимости разъединять силовые механизмы. Шатун при вращении колеса будет толкать вверх-вниз пакет пил по вертикальным направляющим, а по горизонтальному желобу к пакету пил будет подаваться бревно.
Таким был общий план будущей пилорамы. Жаль, что в уме он рисовался значительно быстрее, чем на практике, где в любом месте плана возникали дополнительно десятки мелких проблем, которые нужно было решать. Только сверл разного диаметра нам батя с десяток скрутил: спокойно смотреть, как люди долбят гнезда под зубья шестеренки стамесками, у меня не получалось.
По моему рисунку батя изготовил из металлического прутка коловорот, в конце которого сделал гнездо квадратного сечения. Приковав к каждому сверлу концевик из квадратного прутка такого же размера, мы получили нормальный инструмент. Правда, сверла приходилось клинить в гнезде, чтобы не выпадали, но сверлить было несравнимо проще. Необходимые гнезда намного быстрее было высверливать, а стамеской только подравнивать контуры. Не хочу говорить о бесконечном множестве деревянных шипов, которыми все это крепилось в силу дороговизны гвоздей и под которые нужно было сверлить дырки.
Понятно, что размышления на эти темы не способствовали пониманию того, о чем идет речь вокруг меня на посиделках, и когда мне задавали вопрос, я часто пропускал его мимо ушей. Только по тишине и направленным на меня взглядам понимал, что мне, видимо, придется о чем-то рассказывать. Приходилось переспрашивать, на вопросы, о чем же думал, честно отвечать – мол, когда вижу перед собой Марию, обо всем на свете забываю и ничего не слышу.
Пока кое-как выкручивался. Традиции общества не поощряли, чтобы неженатые девушка и парень надолго оставались наедине, в эти недолгие минуты Богданчик не давал Марии разговаривать, увлеченно с ней целуясь, но было понятно: долго эта лафа не продлится и начнутся суровые испытания.
Как только нужно будет вступать с нею в затяжные разговоры, несоответствия, которые легко обнаружила маменька, Мария обнаружит не менее легко. Остается только надеяться, что до свадьбы нам поболтать не дадут. Все-таки у Иллара корни с Кавказских гор растут, а там традиции построже, чем у татар и у славян. Один он не стеснялся сам прийти и дочку с посиделок домой забрать, если народ допоздна засиживался. Мне оставалось в этом случае только горько вздохнуть и радостно бежать домой, отгородившись от Богдановых эмоций.
Так незаметно пролетело время, и пришла пора ехать в Черкассы с первой партией ликера. Встал в субботу затемно, взял запасные полозья: если девки приедут этим караваном, их возы на полозья надо будет поставить. Запряг троих коней – двух своих и одного батиного. Одолжил, чтобы не застаивался в конюшне. И с веселым свистом погнал сани вверх по руслу реки. Семь больших бочек – груз не запредельный, но и не маленький: на полторы тонны потянет. Несмотря на тройку коней, к Черкассам добрался уже при свете луны и звезд.
Двор корчмы уже был порядком заставлен возами, гостей перед воскресным базаром было немало. Корчма была почти полна, в ней толкались как приезжие купцы с возницами и охраной, так и местные казаки. Среди этой толпы мужиков мои девки с детьми выделялись как козы среди стада овец, или наоборот.
Хуже всего, что их уже приметили местные казаки, и двое умудрились усесться рядом с ними, оттеснив в сторону Авраамовых охранников и возничих. Кивнув Аврааму, направился прямо к ним. Девки не выглядели испуганными или смущенными активными приставаниями местной публики, но поскольку я их пригласил, то мне и нужно было разбираться. Как говорят теоретики стратегии, лучшая оборона – это нападение.
– Здорово, сестрички! С приездом вас! Небось заждались уже меня! А чего вы в такой тесноте сидите? Берите детей – и айда вон за тот стол. Давно уже приехали?
Не обращая внимания на казаков, подхватив кого-то из детей на свободную руку, дал девкам вылезти из-за стола и перебраться за другой. Их ухажеры, сначала ошалело смотревшие, как мы дружно сваливаем подальше, не обращая на них внимания, затем, не выдержав подтрунивания товарищей, с грозным видом двинулись в нашу сторону. К тому времени я уже успел разоружиться, снял доспех с поддоспешником: жарко было в корчме. Оставался проблемой мой заряженный самострел, который зарядил перед дорогой – от волков отбиваться. Может, это и было причиной нерешительного поведения казаков в начале нашего знакомства. Когда у тебя за спиной стоит мужик в полном вооружении, у которого в руках заряженный острой стрелой самострел, то как-то не знаешь, с чего начать беседу. Поменяв стрелу на ложе и не обращая внимания на ухажеров, с грозным видом ставших перед нашим столом, обратился к Ждане:
– Ждана, возьми свой тулуп, отойди вон туда и держи его возле стены на вытянутой руке, я в него тупой стрелой пульну. А ты, казак, не стой на дороге, как дуб в поле, или ты уже такой пьяный, что не видишь вокруг ничего?
– Ты кого пьяным называешь, хлопчику? И не направляй на меня свою цацку, я ее не боюсь!
Поскольку устраивать драки на чужой территории было бы опрометчиво, обратился к их компании, где выделялся как своей саблей, так и всем своим внушительным видом лидер ее, который и начал подуськивать этих двоих ухажеров на меня. Видно, не сподобился я ему, такое бывает. Не знаю, откуда он меня знал, хотя две сабли за спиной, возраст и самострел – достаточные приметы для неглупого человека, а вот мне не узнать бывшего атамана черкасских казаков Арсена было очень затруднительно. Двух месяцев не прошло, как наблюдали мы его перевыборы.
– Шановное товарищество! Ваш казак не верит, что он пьян. Предлагаю проверить его и любого, кто захочет. Каждый из нас двоих ставит по монете, потом станем мы друг против друга и будем бить по разу друг дружку. Можно пригибаться, отклоняться, руки подставлять, только падать не можно и не можно с места сходить. Кто первый упадет – тот проиграл, кто с места сошел – тот проиграл. А раз проиграл – значит, забирает монеты и идет из корчмы спать.
– Так за что ж ему давать монеты, если он проиграл? – сразу спросил кто-то любопытный.
– Так то ж ему такая кара будет, братья казаки: с монетами в кошеле из корчмы домой спать возвращаться.
Народ дружно загоготал, по достоинству оценив страшную кару.
– Ну что, Яков, – обратился недовольно скривившийся Арсен – прочувствовал, бедный, вновь, как легко меняется настроение электората, – готов ты на такое испытание?
– Готов, батьку, – озадаченно ответил Яков. – Только монеты у меня нет.
Ишь, дальше его батькой называет – въелось в сознание за годы, что Арсен тут командовал.
– Так я тебе одолжу, Яков. Как на землю сядешь – так сразу и отдашь, – не выпуская ситуации из нужного русла, сразу положил на край стола две серебряных монеты.
– А если ты на задницу сядешь – тогда как быть? – Якова продолжала волновать больше всего финансовая сторона будущего испытания.
– По такому случаю, раз я был не прав и даром тебя пьяным назвал, прощу тебе долг. Казаки, помогите столы отодвинуть, чтобы нам было куда падать.
Совместный труд сближает: раздвинув столы, казаки приготовились наблюдать бесплатное представление. Решившись подстраховаться, еще раз озвучил условия состязания:
– Прошу всех, кто есть в этой зале, быть видаками, что мы с Яковом вышли не рожу друг другу чистить, а проверить, кто из нас пьяный. Будем мы друг друга по очереди бить. Бить можно только выше пояса. Кто первый упал, тот проиграл. Кто с места сошел, тот проиграл. Все согласны?
– Згода, згода! – радостно донеслось со всех сторон. – Давайте начинайте, хватит языками трепать.
Мы стали друг перед другом на расстояние вытянутой руки, и мне, оценивая соперника, приходилось решать непростую задачу. Проблем выиграть не было. С моей многолетней практикой в таких играх с партнерами из разных весовых категорий, с которыми нас сводил тренер по какому-то ему одному известному алгоритму, проиграть можно, только если действительно напьешься в стельку. Проблема была выиграть так, чтобы не обидеть соперника и его компанию. Мордобой – это очень сильное средство. После короткой схватки люди могут стать друзьями на всю оставшуюся жизнь, а могут проникнуться друг к другу и крайне отрицательными чувствами.
– А кто первый бить станет? – задал немаловажный вопрос один из соображающих зрителей.
– Надо жребий кидать, – сразу поступило предложение.
– Да чего там кидать, казаки, Якова проверяю – нехай первый и бьет, – предложил великодушно.
Яков как будто только этого и ждал, сразу попытался влепить мне с разворота правой в ухо. Надо отметить, что довольно резко и неожиданно ударил, я едва успел чуть присесть и пропустить удар над головой. Еле удержал рефлексы, чтоб сразу не всадить левой по открытой печени. Якова потянуло за правой рукой – если бы добавить, он точно сошел бы с места и проиграл, но это противоречило моим планам. Зрители одобрительным гулом приветствовали как скорость, с которой пронесся над моей головой кулак, так и мою нестандартную для этого времени защиту.
Отметил резкость удара, и мелькнула мысль, что из Якова вышел бы неплохой тяж. Дальше свободный поток сознания вынес на поверхность фразу великого француза: «О спорт, ты – мир!» – и меня полностью захватили идеи, как использовать эту фразу в прикладных целях в это неспортивное время. Было бы неплохо организовать какое-то соревнование по основным военным дисциплинам, которыми владеют казаки, с призовым фондом. Очень бы способствовало дальнейшему объединительному процессу.
Мои планы по использованию чужих идей прервал совет какого-то нетерпеливого зрителя:
– Чего стоишь, бей давай!
– Да вот думаю, куда такого бугая бить, чтоб он почувствовал, – задумчиво произнес, продолжая разглядывать Якова.
Вместе с радостным детским смехом, «бу-га-га», сразу раздалось несколько голосов:
– В ухо бей!
Недаром у нас была страна Советов: любители посоветовать здесь жили во все времена. Не послушавшись, неожиданно и резко ударил левой в печень. Удар в печень очень коварен. Если точно попал, а противник не успел блокировать удар локтем или не смог смягчить мышцами пресса, в дальнейшем любые попытки противника нанести свой удар или просто резко двинуть рукой и корпусом приводят к очень болезненным ощущениям. Единственное положение, в котором боль не чувствуется, – не двигаясь постоять с чуть наклоненным вперед корпусом. Конечно, масса Якова сыграла свою положительную роль, но тем не менее попадание он прочувствовал.
Следующий удар мне в грудь уже не получился: в последний момент его корпус отказался поворачиваться вслед за правой рукой, и попытка вышла несильной и нерезкой. Воспользовавшись тем, что он вынужден держать корпус чуть наклоненным, солнечное сплетение ничем не защищено, ударил справа точно в «солнышко». Яков начал хватать воздух как рыба, все примолкли: результат, который был уже понятен, всех удивил. Противник был значительно крупнее меня, и вопрос для многих был лишь в том, сколько ударов я выдержу.
– Не, не смогу я такого бугая с ног сбить, казаки. Признаю, не прав я был. Трезвый Яков, зря я на него наговаривал. Оставайтесь, казаки, здоровы, мы спать пойдем. Хозяин, веди нас в комнату.
– Ты, казак, можешь идти, а сестричек своих оставь.
Это уже было прямое оскорбление, и высказал его казак, сидящий рядом с Арсеном. Его злые глаза недружелюбно разглядывали меня на предмет, как меня проще всего прибить. Так мне показалось. Но с точки зрения политики это был плохой ход. Большинство оценило по достоинству мое поведение, и явное науськивание Арсеном своего волкодава, так я понял роль этого казака в окружении Арсена, многим из присутствующих не понравилось. Это несколько развязывало мне руки в дальнейших действиях.
– Не того я, казаки, проверял, вот кого проверить надо было, а то бедный так упился, что уже не понимает, о чем его дурной язык мелет. Иди проспись, казак, завтра с тобой потолкуем, когда твоя голова болеть перестанет.
– Проверить меня хочешь? Сейчас проверишь, – зло прошипел Волкодав, с неожиданной легкостью для его массивного тела выскочил из-за лавки и двинулся на позицию.
Яков, который еще недавно занимал ее, отдышавшись, благородно пытался всех убедить, что выиграл не он, но его уже никто не слушал.
– А куда ты так быстро? – остановил я стремительное движение Волкодава. – Монету сперва положи. – При этом демонстративно забрал со стола одну монету и запрятал в кошель.
Тот растерянно оглянулся на Арсена. Бывший атаман, скривившись, бросил ему монету.
– Лучше бы ты, казак, своей головой жил и своими монетами. Что, Арсен, чужими руками бучу затеваешь? Что ж ты сам в круг не выйдешь, раз не сподобился я тебе? Волка своего ручного на меня натравить решил. Стар ты стал, Арсен, правильно тебя казаки с атамана сняли. Жаль, голову твою дурную не сняли, так то и поправить можно.
– Ты сперва со мной поговори, казак, потом на старших рот открывай.
– Что, дали тебе монету, казак, – спешишь ее отработать?
Противник был опасным, опытным, так просто на подначки не поддался бы, но, видно, наступил я ему на любимую мозоль. Видя, что бешенство в его глазах начинает зашкаливать, великодушно разрешил:
– Ну, давай, бей.
Его не пришлось просить два раза. Волкодав мощно пробил мне с правой, в грудь. Прими я такой удар, поломанные ребра – это минимум, чем бы мне пришлось расплачиваться. Ударив его правой, встречным кроссом в подбородок, я, с одной стороны, развернулся в сторону от его кулака, с другой – использовал его энергию в мирных целях. Самый страшный удар получается при встречном движении: импульсы складываются – и тут уже твоя масса не имеет значения, фактически противник бьет сам себя. Формально я все правила выполнил, ударил его через мгновение после его удара. Ну а то, что раньше, с Яковом, все по-другому было и что Волкодав был откровенно не готов к встречному удару, – тут сам виноват.
Занимаясь боксом, я долго не понимал, почему удар в подбородок намного опасней любого другого. Лишь затем, осознав, что подбородок – просто рычаг, помогающий нам резко повернуть чужую голову, понял, в чем суть дела. Хотя о деталях поражающего действия такого удара ученые спорят до сих пор. Одни утверждают, что от резкого поворота головы происходит сотрясение мозга и человек теряет сознание, другие – что от резкого поворота головы перестают на некоторое время поступать нервные импульсы на конечности, поэтому человек валится на землю. Третьи, и я их поддерживаю, считают, что имеют место оба фактора. Еще одна положительная сторона этого удара, если он правильно проведен, – вы его не почувствуете, кажется, что рука пролетела мимо и вы никогда не травмируете своих пальцев.
Чувствительно, несмотря на все принятые меры, проехавшись своей правой вскользь мне по ребрам, Волкодав повалился прямо на меня, вслед за своей рукой. Сделав шаг в сторону и дав ему достигнуть горизонтальной поверхности, сказал:
– Проиграл я, братцы. Пришлось первому с места сойти, чтобы ему не помешать. Так что выходит – опять проиграл. Собирайте детей, сестрички, спать пойдем.
Я указал им рукой на лестницу и хладнокровно сгреб монеты со стола. Хозяин, глянув на Авраама, который утвердительно кивнул ему, пошел вслед за ними: видно, мы его зарезервированную комнату отобрали. Но нам нужнее.
– Посмотри, что с ним, – негромко сказал Арсен второму, сидевшему рядом.
Этот был похож на хитрую лису. Правильно Арсен кадры подбирает: побитый мной казак – телохранитель и исполнитель силовых акций, а это чудо, видно, занимает должность главного по всяким пакостям. Не зная их опыта поведения с нокаутированными соперниками, решил на всякий случай вмешаться:
– Помогите ему, он сам не поднимется, на спину не переворачивайте, а то язык западет. Хозяйка, неси иголку с ниткой, щас мы ему язык к губе пришьем, чтоб не задохнулся.
Хозяйка, запричитав, что такого видного казака забили, убежала за иголкой, а все с ужасом уставились на меня. Вспомнив, какой иглой шила мать, я понял эти взгляды.
– Шуткую я, братцы, и так отойдет. По щекам похлопайте, только голову не отбейте, скажете потом на меня. Ну вот, уже глаза пролупил, скоро говорить начнет, только пить ему больше не давайте – пусть лучше спать идет.
Повесив на край стола свой поддоспешник, выстрелив в него тупой стрелой, собрал все свои манатки и уже намеревался подниматься наверх, как из группы сидевших рядом с Арсеном вышел казак и хлопнул меня по плечу:
– Молодец, Богдан. А то рассказывали мне, как ты с татарином бился, – так я не верил. А теперь вижу: не брехали казаки. Будешь у нас – заходи, потолкуем. Спросишь Петра Спалыхату, тебе каждый скажет, где я живу.
– А рядом с тобой разве живет кто? – задумчиво глядя на него, спросил я.
Видно, эта шутка над его прозвищем была не первой, потому что сути моего вопроса никому объяснять не пришлось – все дружно заржали, и Петро в том числе.
– Гыгочите, абы не плакали, – добродушно ответил Петро, достал монету, бросил на стол и, с вызовом глянув на Арсена, заявил: – Пойду и я уже домой, братцы, молодая женка скучает.
Дальнейшие перипетии происходили без меня. Сказав по дороге хозяину тащить нам на ужин в комнату все, что у него есть, скинув в комнате свое железо, нацепил на безрукавку портупею с саблями, крюком и кинжалами, пошел вниз. Половины казаков уже не было – видно, вслед за Петром по домам пошли, Авраам с охранниками и возничими уже не жался в угол, стараясь не попасться под горячую руку.
Забрав из своего воза маленький бочонок с ликером, в который влезало около пяти литров, проходя мимо Авраама, выразительно постучал по нему и пошел наверх. Хозяйка уже принесла горшок с кашей и горшок с жареным мясом, пирогов, квашеной капусты и кувшин с квасом. Девчонки с детьми, рассевшись на большой кровати и на лавке вокруг небольшого, полностью заставленного стола, интенсивно работали ложками. На меня они не реагировали, только Любава, иронично глянув, заявила:
– Весело тут у вас.
– А то.
Вытащив ложку и усевшись с краешку лавки, возле кого-то из детей, присоединился к вечере. Разлив ликер, убедил их дать детям только по глотку и отобрать посуду, а то они собирались дать им по целой кружке такого вкусного напитка.
С первого взгляда на собравшийся коллектив бросалось в глаза, что месяц путешествовать зимой – это не сахар. Дорога нарисовала девушкам черные круги под глазами и убавила красок на их лицах, но было видно, что вместе со мной они увидали конец своей дороги, а это добавило им оптимизма.
Вскоре дети, заморив первый голод, начали мне наперебой рассказывать, что им запомнилось с дороги. Я их заставлял говорить по порядку и тому, кто перебивал, засовывал в рот кусок мяса. Они смеялись, а у меня вдруг сжалось сердце и выступили слезы на глазах. Буркнув, что сейчас приду, пулей слетел по лестнице и выбежал на мороз.
Мне вдруг вспомнилась история, которую иногда рассказывала мне Любка. Это случилось в конце первого курса. Мы учились с ней на одном потоке, в разных группах, поток был большой, я даже не знал, как ее зовут. Однажды после комсомольского собрания, еще был ясный день, мы идем компанией через парк и думаем, чему отдать предпочтение – просто пиву, но немедленно или преферансу с пивом, но когда доберемся до общаги.
Вдруг подходит ко мне Любка – а она была в молодости просто неотразима, на нее весь наш курс телячьими глазами смотрел, – отзывает меня в сторону и просит отвести ее домой, а то она, мол, живет в таком районе, что и днем страшно одной ходить. Я с трудом борюсь, чтобы челюсть у меня на месте стояла, слова сказать не могу – только мычу и киваю. Она берет меня под руку и уводит от пацанов, пива и преферанса. Через год мы поженились.
И только после свадьбы она мне рассказала, что случилось на самом деле. Она шла сзади с девчонками и, когда мы проходили мимо детей, играющих на аллее, заметила, как я машинально походя погладил по голове ребенка, тычущегося с мячом мне в ноги. И все.
В этом вся суть настоящей женщины. За ней целый год ухаживает полкурса, а она за пять секунд выбирает себе совершенно другого. Никакого уважения к затраченным усилиям.
Иногда из вредности я спорил – а был ли мальчик или просто ей надоело ждать, когда присоединюсь к списку ее ухажеров? Любка никогда не спорила со мной, только смотрела на меня как-то по-другому. Ее обычный строгий и веселый взгляд, от которого в моих ушах сразу начинал звучать походный марш и командирский призыв: «Волчонок, вставай, нас ждут великие дела», – сменялся чем-то бесконечным, щемящим и невыносимым.
Я просил ее: не смотри на меня так, человек не может вынести такой ответственности, хочу быть как все, недостоин я таких взглядов, а она только улыбалась и отвечала: «Бачили очі, що брали, тепер їжте, аж повилазьте».
Когда, вспомнив все это, вылетел на мороз, охваченный тоской и страхом, что мне нельзя тосковать, суперпозицией всех этих чувств, рвущих мое сердце на части, стало простое желание – здесь, сейчас, спокойно и тихо умереть. И забыть, все забыть…
Вдруг став невесомым, увидел светящийся, сияющий водоворот, появившийся над моей головой, – там, внутри, было забвение, в нем был покой, я знал, чувствовал это. Стоило только потянуться к нему – и он бы втянул меня внутрь, в вечный покой, но какой-то белобрысый мальчуган ухватил меня за ноги, плакал и не пускал, я протянул руку, чтобы погладить его по голове, и очнулся… в снегу, во дворе корчмы. Встав на ноги, неожиданно успокоенный и просветленный, пошел обратно.
Как мало, оказывается, нужно человеку для счастья: мне хватило осознания того, что я по своей воле могу легко и в любой подходящий для этого момент склеить ласты и уйти. И сразу ощущение темницы и каторги, которое периодически охватывало меня, сменилось ощущением полной свободы – свободы, ограниченной только собственной ответственностью за тех, кого приручил.
Так что такое свобода? Можно попробовать дать такое определение. Свобода – это возможность уйти. Оно может быть спорным, но, хорошо подумав, под это определение можно подвести все другие, придуманные человечеством.
Представим себе гипотетическую ситуацию. Лежит привязанный к койке человек, который очень хочет застрелиться. С одной стороны, кажется, что его свободу ограничили, с другой – суицид считается психическим заболеванием, и вам скажут, что он своей свободы, как осознанной необходимости, правильно не осознает, и ему оказывают помощь в освобождении, не побоюсь этого слова, от себя самого.
Представим себе: сей человек так сильно захотел уйти, что научился останавливать свое сердце. Любой практикующий йог вам скажет – это не так уж сложно, как может показаться на первый взгляд. И тогда вдруг тот же привязанный человек в этот момент станет свободен.
Но если мы будем последовательны и проанализируем все не спеша, то признаем: он и был свободен, просто недоучен, а доучившись, осознал свою свободу. Ведь неграмотный, неученый человек, по сути, наиболее несвободен, для него закрыты миры, закрыто так много, что он этого и не представляет. Хотя никто вам не скажет, что его свобода как-то ограничена. Так что такое свобода?
Размышляя над этими непростыми понятиями, возвращался обратно в комнату, толкнул дверь и обнаружил следующую картину. Детей уже уложили, они мирно сопели на кровати, за столом сидела Ждана, Любавы видно не было. Только открыл рот спросить, куда она подевалась, как эта маленькая змея впялила в меня свои зенки, пытаясь то ли меня усыпить, то ли обездвижить. Не успел собраться с силами, чтобы вырваться из оцепенения и надрать ей задницу за такие фокусы, как почувствовал очень острый ножик у себя на шее и шипящий Любавин шепот:
– Покажи мне того, кто раньше был, иначе умрешь! – Хотя это звучало дико, я правильно понял пожелание, не стал усугублять ситуацию: если эти ведьмы уже догадались, врать нет никакого смысла. Еще прирежет ненароком – хрен его знает, чего она так испугалась.
– Богдан, вылезай, успокой тетку Любаву, а ты мне смотри дите не напугай, а то битой задницей не отделаешься, – дал ей напутствие напоследок.
Не знаю, как долго и о чем они болтали с Богданчиком, но мальца напугали, я ему все время из глубины пытался внушить, что тетки хорошие, просто нервные очень, чтобы он с ними не ругался и не нервничал. Когда он, обрадованный, что его оставили в покое, нырнул, выдергивая меня на авансцену событий, оказалось, нас уже посадили на лавку, напротив сидела Ждана и вновь пялилась в глаза, а сбоку Любава с ножом, но нож уже держала под столом возле паха. Так мне показалось – чувствовалась только ее правая рука, сжатая в кулак на моем внутреннем бедре, рядом с вышеозначенной областью. Хотя это было приятно, почему-то был уверен, что ножика она из рук не выпустила.
– Рассказывай все о себе, что помнишь, – безапелляционным тоном потребовала Любава, после того как малая змея напротив кивнула ей.
– Давай я тебе сначала бывальщину про рыцаря-тевтона расскажу, а ты хорошо головой подумай, что мне говорить и как.
Собрались как-то рыцари у Главного магистра, а он вызвал на середину одного из них и спрашивает: «А скажи мне, верный рыцарь, если потребует у тебя наш Орден бросить вино пить, ты бросишь?» «Брошу», – отвечает рыцарь. «А если потребует у тебя наш Орден с девками не кувыркаться, не будешь?» – «Не буду», – отвечает рыцарь. «Ну, а если потребует у тебя Орден жизнь за него отдать, отдашь?» – «Конечно, отдам, – отвечает рыцарь. – На хрена мне такая жизнь?» А теперь слушай, Любава, меня дальше: вот вам еще пара монет – поживите тут сами день-другой. В понедельник к вечеру Мотря за вами приедет, с ней дальше толковать будете – нам больше толковать не о чем. На том, девки, бывайте здоровы, выбачайте, коли что не так было, – устало закончил свой рассказ и положил на стол пять монет.
Не обращая внимания на нож, вылез из-за стола и начал собирать свои железяки.
– Постой, казак, это я виновата, Богдану не поверила. Ты на Любаву зла не держи, – начала оправдываться Ждана. – Пойми, мы многих таких, как вы, видали, все они крови людской алчут, хуже чем звери и ума оттого лишаются. Как ты того казака ударил – так я и увидала, кто ты есть. А когда на улицу убег, подговорила тетку тебя проверить. Откуда мне знать, что по дороге ты на нас не набросишься, как волк? Не за себя, за детей боялась. Поспрошали мы Богдана, как он с тобой живет. Другой раз душа чужая ни за что хозяина на свободу не выпустит, а тут у вас с Богданом прямо рай на земле, не бывает так! Вот и попросила Любаву еще тебя поспрошать.
– Ну и что? Чего ты наспрошала такого, что теперь соловьем разливаешься?
– То я тебе не смогу сказать, ты все одно не поймешь, но теперь не боюсь с тобой ехать. Знаю: не тронешь ты нас.
Очень удобная позиция. Сперва тебя мордой по столу повозить, а потом сказать – чего тебе, дураку, рассказывать, ты все одно порывов не поймешь моей тонкой натуры.
Не зная, что мне дальше делать, стоял посреди комнаты. Надо было еще бочонок свой со стола забрать: ликер-то все одно продавать надо, Аврааму дать пробовать, но в руки уже ничего не помещалось. Пока я думал над комбинаторикой из двух рук и пяти предметов, в дверь кто-то постучал.
– Кто там?
– Это я, Авраам.
Ну вот, не успел о нем подумать – как он тут, легок на помине. Наши маленькие разногласия мне не хотелось делать достоянием общественности, а уж причины этих разногласий – те вообще были из разряда государственных тайн. Бросив опять свои железки в угол, выразительно глянул на девок, прижав палец к губам, показывая, чтоб молчали. Они, обрадованные, что остаюсь и никуда не ухожу, с явным облегчением закивали. Сев на кровать рядом со Жданой, тихо прошипел:
– Глаза долу опустили – и не поднимать, пока мы толковать будем. Заходи, Авраам, гостем будешь. Садись за стол. Любава, а дай-ка нашему гостю меду моего заморского отведать.
Любава налила полную кружку меда, поднесла Аврааму, скромно потупившись и сложив губки бантиком. Авраам с тоской посмотрел на нее и залпом выдул полкружки. Только потерявшего голову купца нам всем и не хватало – а ведь просил девок по-человечески: не морочьте людям голову в дороге. Но надо играть роль строгого брата.
– Ты о чем толковать пришел, Авраам? Давай начинай, время позднее.
– Говорил ты в прошлый раз, что меду на продажу привезешь, – с трудом возвращаясь к действительности из своих грез, промолвил Авраам.
– Так ты ж его только что полкружки испробовал.
– Добрый мед. – Купец понемногу приходил в себя, вновь приложился к кружке и покатал глоток меда во рту. – Таки добрый, но мое вино лучше.
Он поставил на стол небольшой глиняный кувшин с тонким горлом, заткнутый и залитый воском. Видно было, что не простое вино притащил. Не дав ему открыть кувшин, согласился:
– Может, и лучше, но сколько такое вино стоит? Не меньше чем три гривны бочка, а я тебе по гривне за бочку отдаю. Вот и считай.
– Не, дорого по гривне, казак, надо скинуть маленько, мне его еще везти – такой мед быстро не продашь. – Авраам пробовал делать вид, что торгуется. Только не было в нем огня – видно было, что не тут его мысли и душа.
– Ну не хочешь – как хочешь. Я завтра открою бочки и буду кувшинами продавать. По сто монет на бочке заработаю. Последнее мое слово: двадцать монет тебе уступлю на семи бочках. Хочешь – бери, нет – найду другого купца.
– Ладно, попробую, не заработаю – так хоть не проиграю, – не стал дальше торговаться Авраам, с тоской глядя на Любаву.
– Бочки пустые привез?
– Привез.
– Тогда давай монеты – все посчитай за бочки, за дорогу, да и пойдем бочки перегрузим: мы завтра затемно назад едем, дорога дальняя.
Авраам снял с пояса мешочек с монетами, положил на стол, затем, расстегнув пояс, достал из-под внутренней накладки двадцать золотых византийских монет.
– Сто серебром и двадцать золотом.
– По рукам. Любава, налей нам еще по трошки. Давай выпьем за удачу, Авраам, чтобы она нас не покидала.
Я поднялся, но Авраам остался сидеть, затем, решившись на что-то, посмотрел мне в глаза:
– Еще одно хочу спросить тебя, казак.
– Погоди, Авраам, – перебил я его. – Послушай меня – может, и спрашивать не надо будет. Из моего дома мои сестры выйдут только за мужем. И выйдут по православному обряду. Вставай и пошли к возам, когда надумаешь добре – тогда толковать будем: семь раз отмерь – один раз скажи, чай, не мальчик ты давно.
– А тебе сколько лет, казак?
– Я еще молодой, а вот моему деду, когда его татары зарубили, больше двухсот лет было. Крепкий был характернык, все казаки его знали. Это он научил меня клады искать и заклятия снимать. Девки, я скоро вернусь, никого без меня не пускать.
– Брешешь ты все.
– Вот что ты недоверчивый такой, Авраам? Сколько было Адаму, когда он помер, знаешь?
– Знаю!
– Выходит, мой дед и четверти того не прожил, что Адам.
– Так то ж Адам!
– А то – мой дед. Ты лучше скажи, когда тебя ждать следующий раз в Черкассах.
– Через три недели в воскресенье буду.
– Добро, я еще меду привезу. Думаю, бочек десять успею с острова забрать. Ты пустые бочки мне привези.
– Привезу, но не знаю, смогу ли твой мед так дорого брать, казак. Тебе всего делов – мед привезти, а мне сколько работы, что с того иметь буду – вилами по воде писано.
– Ты дурницы не болтай, купец. Ты попробуй клад найди, чары все поснимай – и живой останься. Работы у него много. Привезти, продать и деньги в кошель сложить. Я ж тебе не бражку продаю, которая на каждом углу, – у меня эксклюзивный товар.
– Какой у тебя товар?
– Учиться тебе надо, Авраам, бестолковый ты какой-то.
– Чья бы корова мычала… А Любава с тобой на базар приедет?
– Захочет – приедет.
– Передай ей, что я просил приехать, потолковать с ней хочу…
Когда вернулся в комнату, после того как все перегрузили и приготовили оба воза к завтрашней дороге, Ждана уже спала с детьми на кровати, возле стены стояли две застеленные лавки – где-то девки еще одну успели достать, – и там уже спала Любава.
– Иди сюда, казак, я тебе тут постелила. Только ты ко мне сегодня не лезь, хорошо? Мне сегодня нельзя. Давай с тобой просто потолкуем, только ты не сердись, хорошо? Расскажи мне что-то. Но если тебе невмоготу будет терпеть, я тебе помогу.
– Не сержусь. Хорошо. Не сержусь. Хорошо.
– Ты что, перепил?
– Нет, не перепил. То я шуткую. Давай я тебе лучше бывальщину расскажу, как жена мужу помогала. Вышла молодая девка замуж за старого. Ну, лежат они в постели, а у мужика не получается ничего. Он жене говорит – помогай давай. Жена давай ему помогать, сначала одной рукой, потом другой, устала и говорит мужику: не могу больше, руки болят. А муж ей в ответ: а чего ж ты с больными руками замуж шла?
– Ты меня так не смеши, меня сегодня смешить тоже нельзя – ой, болит-то все как, – еще и детей сейчас побудим.
– Ты мне одно скажи: ты зачем купцу голову закрутила? Я ж просил вас.
– Заступницей нашей Макошей клянусь тебе: не глянула на него ни разу, сам он на меня запал, в шатре ляжет, прижмется – и давай мне на ухо шептать, все меня в Киев сманивал.
– Погоди, ты куда лезешь? Не трогай меня, я тебя не просил.
– А я без спроса. Не боись, казак, у меня руки здоровые. У вас же, мужиков, только одно в голове. Вон как торчит – чисто шатер походный.
– Добре, что у вас все по-другому. Отстань, ведьма, отпусти, давай я тебе лучше еще чего-то расскажу, ты ж сама просила.
– Потом расскажешь.
– Да что ты за напасть такая, Любава, отстань, не то у меня в голове. Купец просил тебя со мной в следующий раз приехать.
– Видно, замуж звать будет – запал на меня, сердешный, вдовец он, тоже двое детей сиротинушки, дюже он за женой своей покойной тосковал.
– Так это ты его приворожила, ведьма, а мне еще Макошей клялась, брехуха.
– Дурак ты. Он через год-другой вслед за ней ушел бы – на кого детей бы оставил, на теток с дядьками? Пустили бы сирот по миру нищими. Не лезь, куда не просят, Владимир, и не думай, что ты самый умный.
– Ладно, давай спать тогда, в следующий раз договорим. И не лезь ко мне, а то сейчас вниз, к купцу сбегу.
– Злой ты, Владимир, правильно тебя Ждана разглядела, у нее глаз верный, вот Богдан – тот добрый, зови сюда Богданчика, я с ним потолкую…

* * *

Кони быстро несли нас по льду замерзшей реки, и еще засветло мы прискакали к Мотриному дому. Сдав девок в ее надежные руки, помог разгрузить возы и переложил чугун к себе в телегу. Будет чем заниматься, когда лесопилку закончим. Попрощавшись со всеми, пообещав приехать при первой возможности и привезти зерна на новых едоков, погнал коней домой, благо совсем недалеко Мотрин хутор от села стоит.
На следующий день торжественно объявил своим курсантам, что с сегодняшнего дня начинаем учиться атаковать противника. Все знали, что первые двадцать самострелов уже готовы и лежат у меня дома. Но самострелы в руки им давать было рано. Второй большой и важной темой, которую предстояло освоить моим курсантам, была арифметика и ее несомненная помощь в партизанском деле.
Сперва, после обязательной программы, бег, силовые упражнения, статика и просто провел несколько занятий по арифметике, определяя знания и способности моего контингента. Как и в обычном классе, спектр был довольно широким. Затем мы приступили к практике.
Вручил им метательные копья, и мы начали учиться очень важному разделу в успешной организации засад – выбору индивидуальных целей. Противниками у нас были двадцать высоких поленьев сантиметров по пятнадцать в диаметре. Разведя свои два десятка бойцов по десять, слева и справа от предполагаемой колонны противника, присвоил каждому бойцу постоянный порядковый номер, причем чем толковей был боец в арифметике, тем больший порядковый номер в десятке он получал. Затем долго втолковывал алгоритм, как высчитать свою цель в колонне противников.
Суть алгоритма была несложной. Колонна состоит из рядов. В ряду может быть либо парное, либо непарное количество противников. Если в ряду парное количество целей, то все просто, цели делятся пополам, левые – левому десятку, правые – правому. Если непарное, то тут сложней, в первом ряду на одну цель больше получает правый десяток, во втором ряду – левый, и так дальше. Затем каждый из бойцов, считая по порядку цели только своего десятка, находит в колонне противника бойца со своим порядковым номером и берет его на мушку.
Трезво оценивая способности своих бойцов, отводил на доскональное обучение не меньше месяца. Но, видно, здорово помогло, что рассортировал их по способностям. Что ни говори, а сосчитать до трех намного проще, чем до десяти. Уже через две недели мне не удавалось запутать их, выстраивая всевозможные комбинации рядов, поскольку реальных вариантов было немного.
Как рассказывали мне опытные товарищи, стандартное построение татарского отряда просто и понятно. Впереди едет глава рода, а за ним – его родственники, по старшинству. Едут практически всегда одвуконь, по два человека, и по четыре коня в ряду. Четыре коня как раз занимают битую дорогу. Но я на всякий случай выставлял произвольные варианты из одного, двух и трех противников в одном ряду. После того как они натренировались и действовали практически без ошибок, увеличил им номера на два, с третьего по двенадцатый, и начал натаскивать на двадцать четыре полена, заставляя первые четыре оставлять нетронутыми.
Наш отряд атаман планировал усилить ребятами Непыйводы, но, обсудив со мной и Андреем ситуацию, чтобы не было напрягов, передумал: раз там конников готовят, то ребят к конникам и добавят. Нас решил укрепить десятью лучниками, которых я думал разместить на флангах, по двое спереди и по трое сзади каждого десятка. Первый залп они выполняют вместе с нами из самострелов, а затем начинают самостоятельный отстрел из луков всего, что еще шевелится.
Поскольку отношение атамана к распределению целей полностью описывалось фразой: «Чего тут думать, трясти надо», о совместных учениях нашего отряда с казаками не могло быть и речи. Оставалось лучникам в будущем поставить простую и ясную задачу на первый залп. Мне подумалось, что задачи типа «снять первых четверых и шестерку замыкающих» будут вполне понятны. И эти цели они между собой поделят без труда.
Кроме занятий по будущей засаде, понимая, что мне одному невозможно объять необъятное, нагло воспользовался служебным положением и нагрузил своих бойцов дополнительными заботами. Трое получили задание заказать себе ступки у плотника, чтоб не занимать родительских, а пока замочить сноп льна, сноп конопли и сноп камыша на две недели, меняя воду через день. Затем они должны были нарезать стебли в ступку и неделю их в ступке толочь каждый день. Вечером процеживать все через сито и доливать немного чистой воды.
Еще один мой воин должен был изготовить мелкое прямоугольное густое сито. Второй – наловить рыбы в проруби и сварить из нее столярный клей. Из всего этого добра планировал изготовить первые листы бумаги, испробовать, какой материал самый подходящий. Хотя наперед был готов поспорить с любым, что лучшая бумага получится из волокон льна. Раз из него полотно хорошее, то и бумага будет хорошая. Про коноплю слыхал, что из нее тоже бумага получается неплохо, про камыш знал только, что папирус из какого-то южного камыша в Египте делали, – может, из нашего что-то выйдет.
В Европе, точно помнил, из тряпья делали. Так где ты того тряпья наберешь? Летом можно попробовать в Киеве новую профессию «старьевщик» организовать и тряпья наменять, но тоже проблемы будут. Дорогое полотно, тряпок мало, и те народ на хозяйстве использует, но попытка – не пытка.
Других отправил белую глину копать и речной песок. Нужно было маленькую, но удаленькую печечку слепить, – с батей уже договорился, он нам уголок у себя в кузне выделил. Типа, действующую модель доменной печи с принудительным наддувом. Очень мне хотелось чугун расплавить и попробовать из него получить высокоуглеродистую сталь. Всего-то делов – в огнеупорный горшок железа и чугуна накидать и все это расплавить. Говорят, толковую сталь получить можно. Но черт сидит в деталях. Сколько накидать? Как расплавить? «Без труда не вытащишь и рыбку…» – а тут целый горшок стали…
Так и пролетали дни, за ними недели, двигалось время. Где-то через неделю после того, как съездил в Черкассы за девками, атаман, забрав у меня бочонок ликеру литров на пятьдесят, уехал на свою атаманскую тусовку решать вопросы с внедрением акцизного сбора на торговлю алкогольными напитками. Мне оставалось только ждать его возвращения и решения, которое примет высокое собрание.
Пользуясь отъездом бати, Мария организовала у себя очередные посиделки и настоятельно приглашала меня прийти. Пришлось, бросив неоконченный макет будущей печки, собираться в гости. На душе было тревожно. Иллар уехал, за дочкой смотреть некому, Давиду по барабану, Тамара меня уже официальным женихом считает – тоже девку от меня отгонять не станет. А разговоры с ней вести – смерти подобно: вспомнит бывальщину какую-то, как они с Богданом телятам хвосты крутили, – и, как говорят одесситы, тушите свет.
Я уже не рад был, что ввязался в эту историю, но поздно, товарищ, поезд ушел по расписанию. Деваться некуда. Во-первых, Богданчик от нее млеет, а она от него, во-вторых, время такое, что без родственных уз ничего не делается. А без Иллара ничего не выйдет – политик из меня никакой, да и возраст не тот. А времени нет. Восемь с половиной лет пролетят – и если не успею набрать критической массы, способной изменить результат сражения, все пойдет прахом. Даже если уцелеешь и крепость будущая уцелеет, какой толк, когда вся земля будет лежать в руинах? Людей не будет. Единственная возможность реально что-то изменить в будущем начинается с этой битвы. Удастся ее свести вничью – будем жить, нет – значит, можно ложиться в гроб и накрываться крышкой, дальнейшее мое существование теряет всякий смысл.
Такая вот выходит арифметика нашей партизанской борьбы. Арифметика – наука простая. Простая и беспощадная…

Глава 6
О простых решениях проблем, казавшихся нерешаемыми

Пока собирался к Марии на посиделки, меня вдруг остановила простая и очевидная мысль: а куда я, собственно, иду и зачем? Мало, что ли, проблем висит на моей голове, так еще идти своими ногами туда, где меня очень быстро, на счет «раз-два», могут расколоть, и расколоть очень больно. Спросил себя: зачем мне это надо? Не нашел удовлетворительного ответа. Ведь достаточно одной фразы, как в известной сказке: «А король-то голый!» – в нашем случае достаточно перепуганной Марии крикнуть: «Это не Богдан!» – и тут сразу всем станет ясно, что да, не Богдан это, как ни крути.
С мужиками намного проще. Им глубоко наплевать на твой внутренний мир и психологический портрет. Их интересует основных два вопроса: «Кто из нас круче?» и «Пойду ли я с ним в разведку?». А вот ответов на эти вопросы у них все-таки три: «Да», «Нет» и еще есть вариант: «Не знаю». Так что, кроме четырех основных стереотипов отношений между мужиками, существует еще целый набор вспомогательных, что объясняется простым выжиданием, пока третий вариант не отпадет и очередной субъект не займет одну из четырех ниш.
При этом меняйся ты хоть каждый день, если ты не вылез из своей ниши, на это просто никто не обратит внимания. Если вылез, тоже не страшно – тебе будут завидовать белой или черной завистью, но никому в голову не придет такая крамольная идея, что ты – это не ты. Раз внешность та же, значит, и человек тот же. Тут логика мужчины никогда не даст ему сделать абсурдный вывод.
С женщинами намного сложнее. Несмотря на значительно более короткие логические построения, которые способен совершить ум женщины, она обладает намного более развитым шестым, седьмым и еще кучей других чувств, которые очень часто позволяют ей без всякой логики делать правильные выводы. А поскольку естественной, заложенной изначально задачей каждой нормальной женщины является поиск отца своим детям, то уж того, кто ее заинтересовал, кто является потенциальным претендентом на это почетное звание, она видит насквозь.
Поэтому по зрелом размышлении вместо посиделок направил свои стопы к Мотре и ее ученицам. Нужно было им зерна подвезти, чтобы хватило на всю новую ораву, и расспросить в спокойной обстановке обеих, что они знают о таких, как я. Мне нужна была любая информация, которая помогла бы разобраться, как нам, мне и Богдану, осознанно объединять сознания так, чтобы разница между нашими личностями не бросалась в глаза. Второй немаловажный вопрос, который давно пора было выяснить у Мотри, – как она оценивает шансы того, что у Богдана когда-нибудь поменяется образ мышления с эмоционального на нормальный, и что для этого нужно сделать.
Последние несколько дней установилась ясная, очень холодная погода. Середина января, крещенские морозы. Все вокруг застыло и замерло, скованное холодом. В неподвижном морозном воздухе стояла звенящая тишина, в которой каждый звук разносился на километры. Застыли и все мои начинания, только винокурня дымила без перерыва. Мороз загнал домой лесорубов, Степан с отцом забросили детали к лесопилке, даже батя в кузне не появлялся. Все сидели по домам, пережидая морозы: бабы пряли пряжу, мужики что-то строгали, мастерили, пили бражку и клепали детей. Молодежь балдела на посиделках, и только я был лишний на этом празднике жизни.
Так дальше продолжаться не могло. Эти несколько недель зимы и снега, вынужденного относительного бездействия вымотали сильнее, чем стычки и походы. И самое противное – это моя паранойя, постоянно зудящая в голове, что количество непоняток, связанных со мной, очень скоро перейдет в качество. И это новое качество мне не понравится.
Такие мысли бродили в моей голове, когда торопил коней на узкой лесной дороге, окруженной застывшими и звенящими от мороза величественными деревьями. Только изредка доносившийся из леса треск дерева нарушал монотонный скрип полозьев моих саней. Единственное, что не могло не радовать, – езды было не больше чем на час. Возможно, я не успею за это время отморозить себе чего-то существенного.
– Здравствовать вам всем! Зерна привез. Покажи, Мотря, куда его складывать, а вы, девки, тоже одевайтесь, поможете мне с воза мешки на плечи закидывать.
– Что, сам не возьмешь, бугай здоровый? – нежно поздоровалась со мной младшая, не подымаясь с лавки.
– И тебе здравствовать, гость нежданный, – недовольно глянув на Ждану, что открывает свой рот без спросу, ответила Мотря. – Зачастил ты к нам. Хоть про гостинцы не забываешь, можно и потерпеть пока. Ждана, иди покажи, на возу поможешь мешки подавать.
Недовольно скривившись, Ждана пошла одеваться. После того как мы вернулись обратно и меня посадили за стол, украшенный небольшим бочоночком, случайно оказавшимся в телеге, был задан закономерный вопрос:
– Ну, давай рассказывай, что за печаль тебя в этот раз к нам привела.
Путаясь и сбиваясь на частности, пытался донести до них, что меня тревожит и чего мне в этой жизни не хватает. Мотря мои проблемы понимать отказывалась – мол, надо тебе, вот и работай, кроме вас двоих с Богданом, никто в вашу голову не влезет и вам не поможет. Две другие красавицы сидели с выражением «мы, мол, знаем, но ничего не скажем, пока нас не попросят». Поскольку Мотря этого цирка не замечала, пришлось обратить ее внимание на присутствующих.
– Погоди, Мотря, послушай. Девки твои что-то знают, да говорить не хотят. Любава – та меня видела первый раз, а имя сразу сказала: мол, не Богдан ты, а Владимир. И Ждана поняла, что двое нас в этом теле, хоть и не с чего было.
– Рассказывайте, – коротко приказала Мотря.
– Меня мать не учила, сестру мою старшую учила, пусть земля ей будет пухом. – Любава кивнула в сторону Жданы. – Ее спрашивай, ее учили, как вторую душу заманивать.
– То, что я знаю, ему без надобности, – как всегда, приветливо буркнула Ждана, но под требовательным взглядом Мотри рассказала немало интересного и поучительного.
Маменька ее покойная была любительница вылавливать неприкаянные души. Она широко применяла этот терапевтический прием в тех случаях, когда уже не было другого выхода. Принцип был правильным: не поможет – ну так не одна душа, а две отойдут, какая разница. Но часто помогало. Видимо, будило сие действие скрытые силы организма, он начинал довольно успешно бороться со смертельной болячкой. Естественно, дальше возникал вопрос, куда девать второе сознание и что с ним делать. Тут тоже была отработана незамысловатая, но действенная методика, вытекающая из вечного принципа «Мавр сделал свое дело – мавр может уходить». Хозяину тела предписывалось растворить чужое сознание в своем, а что не растворяется – задвинуть подальше и не выпускать оттуда ни под каким предлогом. Это, помимо выздоровления, увеличивало физическую силу, реакцию, выносливость, поэтому воины, а в основном такой процедуре подвергались лишь взрослые воины с устоявшейся психикой, оставались такой терапией крайне довольны и щедро платили.
Но ничего в этом мире не бывает за так, в данном случае побочными явлениями были проблемы с характером пациента. Он необратимо портился. Нелюдимость, вспыльчивость, повышенная агрессивность, жестокость, кровожадность лишь некоторые из черт, сразу проявляющиеся после вышеозначенных процедур. Но самым неприятным было не это. Все-таки пациенты и до того значительно отличались от ангелов, вышеперечисленные черты в их среде недостатками не считались.
Хуже всего было то, что со временем, по прошествии нескольких лет они теряли над собой контроль и слетали с катушек. Как правило, это бывало в бою с врагами и проходило незамеченным: впасть в боевую ярость и погибнуть – в этом не было ничего необычного. Но когда это происходило в корчме во время попойки и от их рук гибли товарищи, такое, безусловно, не могло остаться без внимания. Рано или поздно кто-то обязан был ответить за это. Нетрудно догадаться, почему Ждана осталась сиротой и была вынуждена скрываться.
Ждана отметила, что мой случай для нее необычен, она и разглядела-то меня случайно, хотя обычно видит таких, как я, за километр. Затем они втроем оживленно обсуждали мою ауру, так я понял, поскольку речь шла о разноцветных искрах и свечении разных органов, причем Мотря утверждала, что свечение Богдана после моего подселения особо не поменялось.
Не обошлось без экспериментов. Поскольку бить в хате было некого, все оделись и смотрели, как я в полутьме, при лунном свете, рублю дрова. При этом меня заставляли сознательно прибегать к помощи Богдана либо рубить одному. Все пришли к выводу, что действия, требующие максимального напряжения, мы с Богданом уже автоматически выполняем синхронно, поэтому Ждана и разглядела нашу сущность, когда мы соперников в корчме мутузили. А мне по наивности казалось, что это я такой крутой. Ну да ладно, как писал поэт, «сочтемся славою – ведь мы свои же люди».
О наших с Богданом перспективах на будущее Ждана говорила осторожно, поскольку мирного сосуществования сознаний до этого не наблюдала. Тем не менее в благополучный исход данного эксперимента все равно не верила. Она была убеждена, что природа возьмет свое и моя человеконенавистническая сущность рано или поздно проявится. Единственный выход для меня в данной ситуации – это уезжать далеко-далеко, где меня никто не знает, и как только почувствую, что съезжаю с катушек, благородно сложить свою голову в бою. Благо найти подходящее сражение, достойное моей головы, в данный исторический период проблем не составит.
Мотря возражала, что все может быть и не так, но возражала без огонька, а ее основные рекомендации очень удачно вписывались в йогу бездействия, хотя про йогов и их учение она наверняка ничего не слышала. С ее точки зрения, все само устаканится, дай только время. Мы с Богданом всему научимся – так маскироваться будем, родная мать не отличит. А пока, чтобы не дразнить гусей, нужно отпроситься у атамана и уехать подальше, хотя бы до весны. Весной у всех будут другие заботы, поважнее, чем на меня пялиться и с Богданом сравнивать. Что там будет через пару лет, то еще поглядеть надо, а от избыточной агрессивности есть действенные средства, так что и бояться нечего. Любава молчала, но, когда выговорились ученые ведьмы, взяла слово и она. Не вдаваясь в подробности ожидающих меня неприятностей, она сразу перешла к сути вопроса:
– Я могу ему помочь. Меня, может, особо и не учили, но ты, Ждана, еще молодая и дурная, а ты, Мотря, уже старая, как Владимир, поэтому вы тоже ничего понять не можете. Душа у него зачерствела, никого в себя не допускает. Умом он уже понял, что без Богдана не выживет, а что делать – не знает.
– Ну и что ты сделаешь?
– Дырку в его кожуре. Если он захочет. После этого их души перемешаются, никто их разъединить не сможет. Раз они так между собой не собачатся, то и вместе ума не лишатся.
Поскольку дорога в дальние края холодной зимой меня совсем не прельщала, да и чем аргументировать атаману такую срочность отъезда из села, тоже на ум не приходило, – решился на рискованный эксперимент. Мало, что ли, дырок во мне – одной меньше, одной больше. Малая змея сразу заявила, что ничего из этого не получится: мол, мужикам голову морочить – это одно, в этом деле тетка вне конкуренции, а тут только беда вместо помощи выйдет. Велел ей помолчать: все, что она сказала, мы уже слышали.
– Ну попробуй, – задумчиво произнесла Мотря, выслушав суть предложения, – ничего с того не выйдет, но и беды не будет. Раз Владимир согласился, давай начинай, время позднее.
Любава зажгла еще одну лучину и сунула мне под нос:
– Если хочешь, чтобы вышло что-то, откройся мне. До конца откройся. Будет тебе казаться, что ножом бью, грудь подставь, тогда, может, получится что-то путное, понял?
– Понял, понял, уже весь открыт, как явор в поле. Делай со мной что хочешь, дальше-то что?
– В огонь смотри и молодость свою вспоминай, когда ты не был таким сморчком засушенным.
Я смотрел в огонь и пытался вызвать в душе то забытое ощущение, возникающее только в юности, когда кажется, что все вокруг дышит радостью и ты часть этого мира, молодого и беззаботного, созданного для любви. Когда кажется, что, подпрыгнув, ты взлетишь, и не нужны тебе крылья…
То ли ликеру мы выпили изрядно, то ли обстановка после всех этих разговоров располагала, но у меня получилось на миг забыть обо всем, что висело в голове, и поверить, что для меня горят на небе звезды, и для меня весь этот мир наш создан, и так далее, по тексту…
Любава забрала лучину, место лучины заняли ее глаза, заслонившие собою все вокруг. Она медленно раздвигала створки, закрывающие амбразуру, и впускала свет в сумрак моей души, а когда я убедился, что нет там ничего такого ценного, о чем стоило бы жалеть, она сорвала их с петель. Молодой радостный вихрь ворвался в мою каморку, разбрасывая все по дороге и внося хаос в мой упорядоченный мир. Стоило мне крикнуть, как он испуганно и обиженно убрался, оставив меня одного. Но проделанный Любавой проем остался, он не мог затянуться так сразу, и я учился, расширяя его, жить вместе с Богданом.
Постепенно мы научились сознательно объединять усилия, и появилась реальная возможность соорудить то, о чем давно мечтал. Убедившись, что наши «резервные копии» где-то существуют в необозримых просторах нашего общего мозга и, более того, постоянно контролируют процессы на поверхности сознания, мы соорудили усовершенствованную версию Богдана с моей логикой и словарным аппаратом. Пришлось несколько ужать его эмоциональность, обрезать все, что не помещалась, но некий непротиворечивый индивидуум с адекватной психикой у нас вышел. Это было сродни тому, что делает артист, которому нужно сыграть новою роль. Точно так же он навешивает на свою личность новые черты характера и новые способности, отождествляя себя со своим героем.
Таким вот образом, сделав нового Богдана, решили показать его требовательной публике, напряженно ожидавшей, что же из этого выйдет и почему я сижу так долго с деревянной физиономией. Ждана уже начала предлагать радикальные методы по выводу меня из ступора, но на нее только шикнули.
Мы (я? Богдан?) сразу показали всем, что эксперимент удался. Расцеловав на радостях Любаву и поблагодарив за лечение, этим не ограничился, а начал подбрасывать ее на руках к потолку. Потом, поставив перепуганную женщину на место, бросился к Мотре, но та была начеку и тут же огрела меня по голове черпаком для воды – видно, испугалась, что подброшу, а поймать забуду. Тогда я начал рассказывать, как их всех люблю, даже малую-змею, которая сомневалась в успехе. Народ с изумлением взирал на эту суперпозицию, не зная, то ли продолжать ее бить по голове, то ли одно из двух.
– Ну как, девки, что скажете? – спросил у зрителей после небольшой паузы.
– Чудо-юдо какое-то получилось – Богдан, но буйный больно. Думаю, это пройдет, – задумчиво изрекла Мотря.
– Все одно с того толку не будет – только дурень разницы не увидит, – вставила свои пять копеек Ждана.
– Давайте уже спать ложиться. Ждана, дурницы не мели и языка свово не высовывай – разбаловала тебя мать покойная, пусть земля ей будет пухом. А ты, Любава, молодчина, будет из тебя толк.

* * *

С того памятного дня прошло две недели. Я уже не боялся ходить на посиделки, прекрасно справляясь со своей задачей, был в меру общительным, в меру крикливым, в меру стеснительным, особенно не выделяясь из толпы сверстников. Оставшись наедине с Марией, не мог вызывать никаких подозрений – разве что своей болтливостью: раньше больше слушал и молчал, но это мелочи – либо само пройдет, либо жена отучит, тут даже вмешиваться не придется. Но это был Богдан, ни у кого не возникало сомнений, пусть слегка изменившийся, но не тот угрюмый молчун с холодными глазами, который еще недавно изредка появлялся в их обществе и старался поскорее смыться. Все свои прошлые странности, когда кто-то из девок любопытствовал, объяснял последствиями травмы, а мое чудесное преображение – Мотриной микстурой, которой она меня наконец-то вылечила.
С остальными делами было не так все весело. Они двигались, но очень медленно. Хуже всего было с металлургией. Вернее, до нее дело вообще не дошло. Все застопорилось на уровне керамики. Все эти модели доменной печи, тугоплавкие горшки и прочие изделия из глины должны были медленно сохнуть: придвинешь чуть ближе к огню – трескаются, ночью перемерзнут – трескаются. Домой не возьмешь: по дороге развалятся. Зима, как оказалось, для определенного вида работ очень неподходящее время. Это серьезно действовало на нервную систему, потому что до весны было запланировано изготовление оборотного плуга на колесах, а его без стали делать – только железо переводить. К стали для плуга требования не ниже, чем к стали для холодного оружия. Разве что по холодостойкости возможны поблажки – все-таки зимой, на морозе, не пашут.
Оборотный плуг был принципиальным пунктом в программе. Для того чтобы иметь армию и промышленность, нужно, чтобы человек, занятый в сельском хозяйстве, мог прокормить не только свою семью, но хотя бы еще одну, занятую другим делом. В настоящий момент, с имеющимися в наличии инструментами и технологиями, соотношение в урожайные годы было таково – пять человек в поле кормили одного мастерового или воина. Про неурожайные годы лучше не говорить, голод – это страшная беда, тогда уже не до пушек и не до кораблей.
Так вот и выходит, что добыча добычей, а без сельского хозяйства армии не будет. Хотелось ввести со временем всеобщую воинскую обязанность – ее на казачьих землях ввести проще всего, для казаков она уже существует де-факто, нужно только ее законодательно расширить для случая форс-мажорных обстоятельств на всех гречкосеев. Но даже в случае всеобщей воинской обязанности нужно обеспечить человеку возможность выделить силы и время на занятия военной подготовкой, а значит, увеличить производительность его труда.
Всеобщая воинская обязанность противоречит традициям этого времени, по крайней мере, для оседлых народов, хотя те же татары успешно используют в случае надобности мобилизацию всего доступного взрослого населения. У Европы с этим большие проблемы – попробуй вооружи холопа, он ведь потом дань платить откажется, скажет – а за что мне тебе платить, я сам себя защищаю.
Весь этот спор о преимуществах вольнонаемных армий перед мобилизационной, который так любят вести интеллигенты, ни хрена в этом не понимающие, не выдерживает никакой критики. Вопрос всегда сводится к одному. Что желает правитель иметь в качестве своего народа – стадо рабов, которыми просто управлять, либо граждан, которые будут бороться за свою свободу и свою страну. Все остальное вторично. А гражданин обязан защищать свою Родину, иначе он как бы и не гражданин, а пустое место. С этой точки зрения оказывается, что татары уже построили гражданское общество, а всем остальным народам к этому еще идти и идти. Вот такой вот парадокс получился.
Другие дела тоже двигались ни шатко ни валко. Пилораму вот-вот должны были уже собирать и устроить пробные испытания, но, как всегда, в конце дела начинаются какие-то проблемы. То Степан руку поранил, то что-то сходиться отказывается, хоть перемерено десять раз. То инструмент сломается, приходится к бате бежать на ремонт, а время течет как песок сквозь пальцы.
Придет весна – все забьют большой хрен на заработки, на монеты, бросятся в поля сеять, сажать, поскольку монетку сжевать трудно, а жевать хочется каждый день. И что самое печальное, идея специализации совершенно чужда местному контингенту. Тратить монеты на то, что можешь сделать сам, считалось верхом глупости и транжирства. Причем во всех слоях населения. Крестьяне – те все сами делали, паны – отбирали у крестьян. Монеты народ тратил только на привозное, заморское или то, что не под силу было сделать на своем подворье. Так что, как ни крути, без решения продовольственного вопроса проблемы индустриализации казацких земель не решить.
Еще пара проколов произошла по моей глупости. Когда я несколько дней назад готовил очередную партию лесорубов к отправке на объект, ко мне подошел дядька Опанас и сказал:
– Богдан, ты ж лес валишь, чтобы из него доски потом пилить?
– Да, как лесопилку с водяным колесом поставим, так осенью и пилить начнем. Как раз бревна подсохнут малость.
– Тогда бросай уже лес валить: со дня на день начнет дерево готовиться к весне, соки гнать, не будет толку с той доски.
И тогда до меня дошло, что тут все на две недели позже, хотя реально дней на девять. Насколько помню, лишние сутки за сто лет набегали. Так и выходит, если у нас древесину до середины февраля заготавливают, то здесь соответственно до конца января. Пришлось прекратить заготовки. Что нарубили – то и будет, дай бог со всеми заботами хоть то, что есть, до следующей зимы попилить и сложить дальше сохнуть. Второй прокол вышел с углем. Не рассчитывал батя на такую тучу заказов в зимнее время, и хоть угля с запасом заготовил, подходили те запасы к концу. Так что особо разгоняться с экспериментальными плавками было не на чем и не с чем – дай бог, чтобы угля на самое необходимое хватило.
Сырье для бумаги народ еще старательно толок в ступах, так что мне оставалось висеть на голове Степана с дядькой Опанасом. Им уже моя лесопилка сидела в печенках, и Степан каждый день ездил по мозгам – зачем ему это все нужно, мол, монет у него и так в достатке.
– Ничего, Степан, вот повезешь жену в Киев на Масленицу – так сразу монеты и кончатся, так что запасай, пока можешь.
– У тебя, может, кончатся, а у меня нет, я жене их не дам.
– Конечно, не дашь, Степан, кто же бабе монеты дает, но как-то так получается, что они все равно у них оказываются, так что ты лучше запас делай. Знаешь, как люди говорят: запас амбар не жмет.
– Откуда ж ты-то знаешь про монеты, ты ж неженатый у нас пока?
– Батя рассказывал, когда я его мальцом спрашивал, куда монеты деваются.
– А вот мне мой батя такого не рассказывал!
– Так ты ж у дядьки Опанаса не спрашивал. А ты спроси. А то что получается – жениться у тебя ума хватило, а куда монеты из дома деваются – так и не знаешь.
Все присутствующие в составе меня, дядьки Опанаса и двух помощников, которых я привлек для ускорения процесса, начали ржать над Степаном, который сразу стал меня выпроваживать из мастерской:
– А ты чего тут расселся? Ты что там уже два дня мастеришь? Иди, тебя твоя ватажка заждалась, и Керим заждался, – мстительно добавил он.
– Керим подождет, а ватажка знает, что ей делать, и без меня. А если хочешь знать, что мастерю, терпеть надо, когда смастерю – тогда покажу.
– Так я уже смотрел на твои чудасии, но так ничего и не понял.
– То я такую приспособу мастерю, Степан, чтобы мне монетами плевалась: как смастерю – так сразу богатым стану.
– А то ты без нее такой бедный, как курица на мельнице: мед возит в Черкассы полными возами продавать – и все ему мало.
Вот так оно в жизни. Несмотря на речь атамана перед товариществом, в которой он десять раз повторил, что деньги с продажи меда пойдут на благо общества, общество осталось в твердой уверенности, что отдельные индивидуумы куют на этом деле монету. Вчера только из Черкасс приехал, первый раз официально повез ликер на продажу, взял двух пацанов в сопровождение – страшно мне стало после прошлого инцидента одному с такими деньгами на телеге ездить, – ну и теперь все село уже обсуждает мое финансовое положение.
– Откуда у меня монеты, Степан? Все мои монеты у атамана и у тебя. Атаман за мед забирает, а ты – все остальные, что у меня есть. Уже так ты, видно, мошну свою набил, что каждый день ворчишь, пошто тебя, такого богача, на работу гонят.
Так переругиваясь, чтобы не скучно было работать, Степан с батей доделывали последние элементы пилорамы, а мне приходилось мастерить свою задумку самому, поскольку свободных и умелых рук в окрестностях не оказалось. Через неделю пилораму можно будет собирать, дядька Опанас обещался к этому сроку все закончить. Сегодня с утра я уже показывал оставшимся без работы лесорубам площадку возле нашего дома, где они должны были соорудить большой навес, крытый соломой. Вот там и планировалось собирать все элементы пилорамы в рабочий механизм.
А с моей приспособой такая вышла история. Сидя на посиделках, услышал краем уха, как одна из девок хвасталась перед подружками своей новой прялкой, которую ей Петро подарил. Поскольку Петро уже давно подбивал к ней клинья, а все многозначительно посматривали потом на него, сидевшего надутым от важности, как индюк, это все что-то значило. Видимо, какой-то ритуал – парень должен любимой девушке прялку своими руками смастерить. А если девка взяла подарок, то, видно, все, до свадьбы недалеко. Причем наверняка обычай не казацкий – те невест крали, некогда было подарки дарить, но прижился на чужой территории.
Я это еще по прошлой жизни понял: любой обычай, где девушкам нужно что-то дарить, приживается на новом месте моментально. Вот поэтому решил сам смастерить нашей любимой девушке что-то из области ткачества. И вовремя вспомнил ножную прялку, хотя правильней это чудо назвать ножным веретеном. Ее можно изготовить целиком из дерева, а штука в хозяйстве очень ценная. В это время девицы все свое свободное время пряли и ткали.
Сидя на вечерницах, от нечего делать прикинул производительность труда пряхи с ручным веретеном. Получалось, что опытная пряха за час интенсивного труда может напрясть от восьмидесяти до ста метров нити. В спокойном режиме с разговорами и прибаутками – раза в два меньше. Учитывая, что на квадратный метр грубой ткани нужно тысячи четыре метров нитки, а на тонкую раза в четыре больше, нетрудно посчитать трудозатраты.
Вспомнилось мне мое детство золотое, которое провел у бабушки в селе, и ее прялка-веретено с ножным приводом. В ней было фактически только три основных элемента, которые я постоянно лазил собирать, чтобы покрутить колесо, за что неоднократно получал от бабушки по рукам. Она меня пугала – мол, нельзя вращать пустую прялку, а то, дескать, ночью ведьма придет свою пряжу прясть. Несмотря на это или благодаря этому, все элементы прялки так ярко мне запомнились, что просто загорелся идеей воссоздать ее.
Бабкина прялка состояла из основного колеса с ножным приводом, сантиметров шестидесяти в диаметре, которое ремнем соединялось со вторым, меньшим колесом, сантиметров десяти – двенадцати, надетым на вал. На этот же вал крепилась рогулька, похожая на бычьи рога, так что все эти элементы, собранные вместе, напоминали трезубец с круглой гардой. На вал надевалась довольно большая катушка, которая на нем свободно вращалась. Вот и вся конструкция. На катушку крепился кусок нитки, сложенной вдвое, которая шла на один из рогов трезубца, затем вдоль него – и возвращалась к центральному валу, образовывая букву П. Сквозь Т-образную дырку нитка вытягивалась из оси вала. К готовой нитке цеплялись волокна из кудели – и конструкция была готова к работе. Вращение основного колеса приводило к вращению вала с рогулькой и к свиванию нитки. Натяжение еще не свитой нитки, которую удерживали рукой, приводило к вращению катушки вслед за рогулькой. Но как только готовую нитку попускали, она тут же закручивалась на катушку за счет силы трения, тормозившей движение катушки. Такая вот получалась самокрутка.
Вроде все просто, но когда это все сооружение вместе с нитками начинает крутиться и наматываться, зрелище просто завораживающее. Ну и производительность труда пряхи это изделие должно было повысить, по моим скромным подсчетам, раза в четыре, что было немаловажно для дальнейших планов.
Осенью, чтобы никому не было обидно, я скупил на маскхалаты все полотно, которое согласились продать в селе. Десяток мы осенью пошили, и остатков полотна, на глаз, должно было еще на семь-восемь маскхалатов хватить. А всего нужно было минимум тридцать семь маскхалатов. Тридцать два на основную засаду, один наблюдатель – и по двое бойцов, на всякий случай, сдвинутых метров на сто вперед и назад от основной засады.
А то обидно будет упускать добычу, если вдруг у татар окажется пара дозорных или отстающих бойцов. И будет подстраховка, если кто-то из засады прорвется. Причем ставить придется опытных казаков, умеющих аркан бросить: вероятность, что ошалевшая лошадь прорвется, на порядок выше, чем уцелевший боец. Но не столь важно, кто прорвется: если, не дай бог, упустим – придется срываться и быстро уносить ноги с такого хорошего и подготовленного для засады места.
Таким образом, на сегодняшний день образовался дефицит ткани на двадцать маскхалатов. Ясно, что одно мое чудо-веретено ничего не решит, ткань придется докупать, но потихоньку народ наделает таких самокруток. Девки наши тут постараются, гарантирую. Каждая будет своему парню дырку в голове крутить, чтобы и ей такую приспособу сделал, купил, с неба достал. Придется ребятам головой поработать или у меня помощи просить. Вот когда народ наделает ниток, мы еще что-то придумаем, чтобы ткать быстрее.
В ходу уже горизонтальный ткацкий станок, по крайней мере, у маменьки такой стоит. Насколько мне помнится, это уже большой прогресс по сравнению с вертикальным. Правда, показался он мне очень несовершенным – сразу несколько рацпредложений в голове возникло. Он полностью ручной, никакого ножного привода нет. Но пока нет смысла его ускорять. Самое узкое место при изготовлении ткани в настоящее время – это прядение. Витье нитей занимает не меньше семидесяти процентов рабочего времени. Вот когда с ним разберемся, тогда за остальные процессы можно браться.
А то досок напилим, а паруса шить не из чего. А как без паруса нам в море выходить? Так и получается: одно цепляет другое, пока всю производственную цепочку не вытащишь – будешь на веслах плавать. Кстати, эту самокрутку, которую мастерю и надеюсь недельки за полторы довести до ума, в Европе изобретут лет через сто, так что надо будет подумать, как секрет сохранить. Много на нее планов в будущем, если оно у нас будет.
С подготовкой отряда тоже было все не слава богу. Ребята закончили тренировать выбор целей в колонне, уже собирался раздать им самострелы и приступить к собственно стрельбам, но оказалось, что забыл заказать у бати двойные крюки для натягивания, да и с другими необходимыми мелочами поступил аналогично. Все это в очередной раз продемонстрировало старую истину, что хорошо можно делать только одно дело. Поэтому, на очередной тренировке придравшись к меткости в метании копья, заставил народ тренироваться бросать копье в неподвижную и движущуюся мишень, а сам созвал командирский состав и начал раздавать поручения.
– Весна не за горами, хлопцы, потом другие дела найдутся, поэтому нужно нам сейчас все к походу сготовить. Запоминайте добре, кто и что сделать должен.
Андрей, ты должен купить триста локтей полотна на халамиды. Вот тебе монеты, должно хватить. Не хватит – скажешь. В селе я еще осенью все полотно, что бабы продавали, купил, так что тебе по хуторам и соседним селам искать надо. Как полотно будет, договорись с девками, чтобы на вечерницах халамиды нам сшили. Мы их за то медом угостим и подарков из Киева привезем.
Ярослав, ты у деда Матвея ремни боевые закажешь, на всех, у кого их нет. Я сегодня сосчитал – шестнадцать ремней надо. Проверишь. Вот тебе пара монет на задаток, потом, как сторгуешься, скажешь, сколько еще надо.
Иван, вот тебе мой крюк, беги к моему бате в кузню, скажешь, атаман сказал, чтобы он всю другую работу бросал и тридцать крюков таких же отковал. Вот тебе монеты, думаю, хватит, если больше запросит – скажешь, атаман заплатит, когда крюки забирать будет.
– А ты чего не идешь?
– Мне нельзя, боюсь я. Неделю назад наконечники заказывал, тоже эту байку отцу рассказал. Так что давай лучше ты, а то у бати рука тяжелая – снова к Мотре на лечение попаду, что тогда делать будем?
Лавор, на тебе портупеи. Так ее латиняне называют. Это каждый пусть сам себе по размеру изготовит. Вот я тебе форму из веревок связал. Пусть берут полотно как на вожжи конские, чтоб крепкое было. Такая, как моя, должна быть, как крюки готовы будут – проверишь, чтобы пришили правильно, за ремень конец крюка цепляться должен, а не за яйца.
Петро, на тебе сетка. Дядько Николай их вяжет, но жадный, что хомяк. Нам нужно сто локтей сетки шириной три локтя. Вот тебе монеты, думаю, хватит.
– Что, он один сети вяжет? За деньги любой свяжет, еще и монеты останутся.
– То тебе видней, кто вязать будет. Петро с Иваном, вот вам пара стрел тупых. Они сделаны по весу как бронебойная стрела. Такими будем учиться стрелять. Проследите, чтобы каждый в вашем десятке себе две точно такие же вырезал. Перья на них прилепить – к Степану отнесете, он через пару дней освободится.
– Сами прилепим, не впервой, знаем, что к чему.
– Лавор и Ярослав, как это все готово будет, потом проследите, чтобы каждый в вашем десятке себе сам круглый щит деревянный заделал и отнес в кузню железом края обить. С батей я договорюсь. Скажете хлопцам, из какого дерева доски колоть, а то многие не знают. Кто не сможет, пусть с другими сговорится, чтобы ему щит изготовили. Если все поняли, оставляйте старшего, решайте, кто завтра за старшего останется, и за дело принимайтесь. Меня, сами знаете, не будет.
Мои командиры с сочувствием посмотрели на меня, и было из-за чего. Кроме всех этих дел, связанных с озадачиванием окружающих общественно-полезным трудом, за который мне приходилось, как правило, расплачиваться из своего кармана, много времени отнимала самоподготовка. После Любавиной терапии, видимо, под влиянием молодого сознания, от которого теперь уберечься было очень трудно, решил, что мне обязательно нужно подтянуть другие воинские дисциплины, а то, кроме мордобоя и стрельбы из самострела, ничего за душой нет. Поскольку из всего разнообразия средств по укорачиванию жизненного пути ближнего своего самым эффективным на данный момент являлся лук со стрелами, я не нашел ничего более умного, чем пойти к Кериму и попросить его поучить меня из лука стрелять. Керим долго смотрел на меня, покусывая свой ус, потом сказал:
– Для того чтобы я тебя учить начал, ты должен мне слово свое дать, что если начнешь учиться, то не бросишь, что бы я с тобой ни делал. Если бросишь – уедешь из села в тот же день и больше мне на очи не покажешься.
Он помолчал, потом добавил:
– И еще одно. Если я не смогу сына своего научить стрелы пускать – ты его научишь. – Керимова женщина была на сносях, и Мотря уже обрадовала его, что, скорее всего, будет мальчик. – Иди думай, но тебе так скажу: будь я на твоем месте – лучше бы другого поискал, кто учить будет: тяжко тебе придется.
Что-то мне это напомнило, но, не обратив внимания, наполненный юношеским адреналином, сразу вякнул:
– Уже подумал, Керим, слово тебе даю, исполню все, что скажешь. Когда начнем?
Керим иронично усмехнулся, но, помолчав, ответил:
– Приезжай завтра с утра – с конем, луком, и тупых стрел возьми.
На следующий день с утра Керим рассказал мне народную былину половецкого народа. В далекие времена враги взяли в плен малолетнего сына половецкого хана. И так случилось, что отбить его или выкупить хан смог, когда сыну исполнилось четырнадцать. А у половцев это был возраст, когда юношу принимали в воины. Если он сдавал экзамен, то мог и в походы ходить, и жениться.
Основной экзамен был весьма оригинальным. Отец юноши подвешивал на трех высоких шестах привязанных на веревке за заднюю ногу живых баранов. Орущих и дергающихся животных раскачивали, а юноша, пустив коня галопом, с пятидесяти шагов должен был тремя стрелами прервать их мучения. После этого радостные гости съедали баранов и торжественно объявляли экзамен сданным на отлично. Если испытуемый промахивался, не менее радостные гости съедали баранов и утешали юношу – мол, в следующий раз получится, позовешь, когда новые бараны вырастут.
Но хан оказался отцом требовательным. Видно, жалко ему было за просто так баранов резать. И после проваленного экзамена начал каждый день бить сына палкой, по пять ударов за каждый промах. Старейшины спрашивали хана – почему, мол, бьешь безвинного, у него не было возможности с луком упражняться. На что им хан ответил, что для упражнений с луком лук не нужен, нужно только желание. Вот за то, что у его сына не было желания упражняться, – за это он сейчас и получает. Старейшины подумали и признали аргументы отца весомыми. С тех пор и тянется хорошая половецкая традиция: всех, кто в четырнадцать провалил стрельбу, нужно бить ежедневно палкой, по пять раз за каждый промах.
– Брешешь ты все, Керим, сам ту байку придумал. Лавор вон тоже половецких кровей, а ничего такого мне не сказывал, да и не пойму, к чему ты то мне толкуешь, – я-то не половец.
– А тут, Богдан, как сказать. У нас только отец или родич хлопца стрельбе учить может, так что выходит, ты мне уже родич, раз я тебя в учебу взял. А что Лавор того не сказал – так, может, он от отца уже каждый день по спине получает: кто ж о таком сказывать будет.
Керим громко заржал и повел меня в сад, где гордо показал три мешка с соломой, подвешенных на веревке. Придирчиво осмотрев мой османский лук, оставшийся в наследство от Ахмета, он рассказал мне, как за ним ухаживать, правильно хранить и приводить в боевое состояние. Затем началась стрельба стоя, на меткость и на скорость, но неизменно в конце занятия он выводил меня на площадь перед церковью и отвешивал пятнадцать ударов палкой по спине. И вот уже почти две недели на это зрелище сбегалось полсела – веселились и активно давали Кериму советы, как меня лучше бить.
Единственное, что для меня оставалось загадкой во всем этом, – чего ж они увидели такого веселого в том, что меня палкой лупят. Народ просто поражал своей душевностью. Но мотивировало это здорово. Понимая холодным рассудком, что все это суета, не стоящая тех усилий, которые затрачиваю, тем не менее до мозолей и ломоты в теле расстреливал ненавистные мешки. Но чудес на свете не бывает: стрелы упорно не хотели летать туда, куда их посылали. Я к этому старался относиться с юмором, но все чаще меня посещала мысль: а на хрена мне, такому умному, этот гребаный лук?!

Глава 7
Готовь сани летом, а засады зимой

Во вторник, в последнюю неделю перед началом Масленицы мы наконец-то закончили собирать и запустили пилораму под построенным навесом между родительским домом и кузницей. Возились долго, но сделали все на совесть. Причем горизонт для вращающихся осей не на глазок выставляли, а с помощью отвеса и прямоугольного треугольника. Прямоугольный треугольник – тоже мое изобретение. Подумать только, с седьмого класса помнил, что треугольник со сторонами три, четыре и пять является прямоугольным, но никогда не поверил бы, что это может на практике пригодиться. Недаром люди говорят: «Ученье – свет, а неученых – тьма»…
Особенно вокруг меня. А это создавало определенные трудности и вызывало массу вопросов. Отвечая на них, старался пореже вспоминать о своем небесном покровителе. Представить себе, что святой Илья советует, как поточнее выставить по горизонту центральную ось, даже при моей фантазии было сложно. Поэтому приходилось выдумывать истории о своем детстве золотом, прошедшем на боярском подворье, и о том, каким разным наукам учили боярского сынка и меня вместе с ним. Народ зачарованно слушал, только иногда дядька Опанас вставлял свой комментарий:
– Як ты гарно брешешь, Богдан! – и бессердечно разрушал очарование момента.
В понедельник народ по одному начал подходить рассматривать, что мы делаем, но мы всех отправляли на вторник – мол, сегодня не закончим. Так оно в конце концов и вышло. Зато во вторник все село собралось, чтобы посмотреть, как оно все получится.
После того как все собрали и проверили, пришел торжественный момент распила первого бревна. Для этого нужно было как-то крутить большое двухметровое колесо, нашу основную шестеренку. Пока испытывали вхолостую – крутили просто руками за спицы. Но зачем крутить руками, если можно ногами? Притащив одно короткое и одно длинное полено, мы пристроили их с другой стороны колеса. Укрепив рядом с длинным поленом шест, за который при случае можно ухватиться, чтобы не навернуться, показал Степану, как нужно крутить колесо.
– Смотри, Степан, бежишь по колесу, как белка, только она внутри колеса бегает, а мы сверху, давай залезай ко мне, а мы с дядькой Опанасом попробуем бревно пилить.
Поставив Степана вхолостую раскручивать весь механизм, а раскручивать было что, сами с его отцом загрузили на направляющие толстое трехметровое бревно. Чтоб не мучиться и плавно регулировать нагрузку на пилу, заранее наготовили и нарезали одинаковых цилиндрических кусочков ровной ветки. По ним, как по шарнирам, подкатили бревно к вертикально движущемуся пакету пил. Пакет – это громко сказано: один бегающий, как белка, хлопец нужного усилия не создаст, поэтому вместо десяти пил в пакете крепилась только одна. Но, как говорят, лиха беда начало.
– Помалу, Богдан, двигай, не напирай, пила сама покажет, когда вперед давать. Не напирай, я тебе сказал! – кричал на меня дядька Опанас, как будто я на его пилораму пришел подработать.
– Все будет добре, дядьку, не кричите, давайте помалу вперед, а то до вечера будем бревно пилить. Степан бегать по колесу умается.
– Вот иди его подмени, а Степан пусть сюда идет – тут с него больше толку будет. Загробишь пилу – что делать будем?
– Да не загробим – если что, ремень провернется, я его сильно не натягивал.
– Богдан, уйди, Христом Богом прошу! Не учи меня дерево пилить! Степан, слезай оттуда, иди сюда!
Заскочив на полено, а с него на колесо, начал равномерно перебирать ногами, иногда хватаясь за шест, чтобы не загреметь. Назвать это бегом было бы опрометчиво – скорее, эти упражнения походили на достаточно медленный подъем по лестнице. Все работало как часы, единственное, что не давало насладиться процессом, – это куча детей, которые, освоившись, начали проникать за огороженное веревками пространство. А ведь предупреждал мамаш с самого начала: не пускайте детей внутрь. Спрыгнув на землю, выбил клин и скинул ремень со второго колеса.
– Все, пока стен не будет, больше не пилим. Михаил, бери кого в помощь, бери воза – и в лес за жердями. – Михаил оказался самым толковым из лесорубов и занял место прораба. – У Степана коловорот и сверло, деревянных колышков – и забить стены жердями. Особо не старайся, пусть дырки будут, чтобы было мальцам куда подглядывать, а то законопатишь все – начнут в ворота лезть, как мыши, не углядишь. Ворота тоже из жердей, в короткой стороне, чтобы с воза бревно прямо к пилам подавать.
– Богдан, ты чего, давай бревно допилим, ничего с мальцами не будет, пусть побегают.
Дядька Опанас не на шутку обиделся, что его игрушку остановили. Ничего не говоря, поднял с земли кусок деревяшки и кинул в соединение основного колеса со второй шестерней, продолжающих по инерции вращаться, и все примолкли, глядя на посыпавшиеся куски.
– А ну давай, Богдан, залезай обратно на колесо, хотят казаки еще на твою чудасию поглядеть. А вы, бабы, за детьми глядите – сказано вам, за веревку не пускать. Чьего сорванца увижу – та сразу домой с ним отправится, чтобы не мешала остальным смотреть.
Незаметно подошедший атаман сразу объяснил присутствующим, кто здесь Ленин, и твердой рукой восстановил порядок. Делать нечего, радостно поприветствовав атамана, вскочил на колесо, поражаясь про себя. Вот вроде ничего не сказал такого Иллар и голоса не повышал, а все дети уже за юбку держатся или у отцов канючат, чтоб на руки, повыше взяли. Талант. У меня так никогда не получалось – ни в прошлой жизни, ни в этой.
Прыгая по зубьям шестеренки и разглядывая со своего постамента зрителей, сначала не мог понять, что меня беспокоит в открывшейся панораме. И только когда к атаману потянулись более сообразительные казаки, понял, что рядом с ним стоит Сулим, который в прошлую пятницу отправился в дозор и должен был штатно вернуться только в конце недели. А поскольку вопрос о том, лучше или хуже нежданный гость татарина, обсуждается в народе не одно столетие, на душе стало тоскливо. Этот недолгий зимний период покоя, еще совсем недавно выводивший из себя своим однообразием, сразу окрасился новыми привлекательными красками.
Как странно устроен человек: он никогда не ценит того, что у него есть. Лишь теряя что-то, он запоздало начинает понимать, как много у него было. И только когда запахнет кровью, а смерть пройдет рядом, обдав тебя морозным воздухом, – вот тогда каждое мгновение, отпущенное тебе, окрасится немыслимыми ранее цветами и вдыхаемый воздух станет сладок…
«Помни о смерти». Древний философ напоминал об этом не для того, чтобы попугать, а чтобы научить нас радоваться тому, что имеем.
Поскольку атаман никого к себе специально не звал, решил и я подтянуться поближе. Тоже, надо сказать, интересный ход: пришел с Сулимом и стоит, кто сообразит – сам подойдет, кто не сообразит – с тем и советоваться не о чем. Поставив вместо себя крутить колесо Андрея, пошел к атаману. Прогонят – уйду, а может, что-то интересное узнаю.
И узнал. Оказалось, что племяш Айдара помнит добро и дорожит дружбой с казаками. Посланный им гонец нашел казацкий разъезд и передал сообщение – мол, объявились среди их кочевий пять крымчаков из выкупленного осенью полона, нашли проводника и отправились через Днепр на правую сторону искать дорогу к нашему селу. Надо сказать, идея неглупая – зимой на снегу тропинки не спрячешь, все как на ладони. Но глупо, с их стороны, считать противника настолько недалеким и надеяться на нашу безалаберность: нам ведь тоже известно, что реку можно перейти по льду в любом месте.
Зимой существовал строжайший запрет выезжать напрямую через Холодный Яр на битую дорогу. Все ехали по льду нашей речушки в сторону Черкасс, а оттуда уже – кому куда надо. Даже разъезды формировались в Черкассах и разъезжались по дорогам. Но запрет запретом, а дуракам закон не писан, гарантировать, что кто-то из хуторян в целях экономии времени не срежет угол в направлении дороги, никто не мог. Поэтому Остап Нагныдуб сразу предложил направить отряд на поиск и уничтожение супостата.
Некоторые его поддержали, а некоторые, в том числе и атаман, молчали задумчиво. Их легко было понять. Не выйдет неожиданно напасть на противника, у которого ушки на макушке, который неизвестно где прячется, а гоняться за татарами себе дороже. Одно дело, когда ты их на копья гонишь, – тогда можно перетерпеть и пожертвовать несколькими лошадьми, которых они обязательно подстрелят. Дай бог, чтобы этим потери ограничились, а просто так гонять – кровью умоешься. Все кончится тем, что татары уйдут, может, не все, но и с нашей стороны от напрасных потерь никто не застрахован. А потери без добычи воспринимаются казацкой демократической общественностью очень болезненно.
Пока слушал вводную и обсуждения, у меня возникли зарисовки возможного плана действий, но если ты не атаман и хочешь, чтобы этот план приняли, то так нужно дело повернуть, что якобы этот план атаман лично и придумал. Шансы его воплощения в жизнь от такой рокировки возрастают многократно. Дождавшись, когда атаман раскритикует предложенный Остапом и другими казаками план под кодовым названием «Чего тут думать – трясти надо» и все примолкнут, обдумывая другие пути нейтрализации разведчиков, мечтательно закинул:
– Вот бы их в Змеиную балку заманить – там бы они не убежали. Как в Киев ехали, Сулим сказывал, одна тропка там всего, и бурелома кругом нее тьма – пешим не продерешься.
– Да как ты их туда заманишь?
– Вот и я говорю: хорошо бы их туда заманить, – не отвечая на поставленный вопрос, настаивал я.
– Сулим, а что тебе посыл сказывал, куда крымчаки поехали? – после короткой паузы спросил атаман.
– Ничего не сказывал – кто его знает, где их черти носят.
– Да где им быть – крутятся возле того места, где их меняли. Их там недалече в лесу держали, в шатре, может, кто дорогу запомнил, – там будут тропки к нашему селу выискивать.
Атаман согласно качнул головой – видно, что-то уже придумал.
– Остап, бери свой десяток и езжай завтра с утра к Днепру, к большому дубу. Через Змеиную балку езжай. За собой ветки волоките – все одно след останется. Там татар ищите, но даже если найдете, не лезь, дальше езжай. Они, если не дураки, по вашему следу пойдут, а в Змеиной балке уже мы их встретим.
Первый этап вроде благополучно придумали таким, как себе его и представлял, вторая часть уже была более авантюрной, но не закинуть удочки я не мог:
– Эх, вот бы их всех туда заманить и одним махом прихлопнуть, вот бы дело было, добыча невиданная. Батьку, а может, их целая сотня с Крыма пришла – вперед разведку послали, а сами ждут в степи? Вот бы их всех в балку заманить, славно бы вышло, не то что пятерых прибить.
– Не балакай дурницы, Богдан, зима снежная, коням корм не добыть, одни они пришли тропу разведать, метки на тропе оставить. Всех остальных весной приведут.
– Там, где пять прошло, там и сотня пройдет. А даже и весной придут – для такого дела не жалко и до весны подождать: такая добыча часто не приходит. Раз уж ты, батьку, такую засаду задумал, так надо в нее щуку ловить, а не пескаря.
Казаки одобрительно загудели.
– Дело верное, батьку, – поддержал меня Остап. – В Змеиной балке что пятерых, что пять сотен положим, разницы нет. Деревья подпилим, как заедут, засеками тропу перекроем. И биться не надо: коней не выведут, а пеша – всех порубим и стрелами посечем, кто лесом выйти попробует.
Атаман молчал: политик в нем боролся с осторожным руководителем, справедливо считающим, что любой риск, если дело можно решить без него, избыточен. Я добавил еще один аргумент:
– Сегодня пятерых побьем – завтра другие пять приедут тропу вынюхивать. Если Бог нам сейчас поможет этих по ложной тропе провести, то можно спокойно спать: других уже не будет. А пристукнем всех одним махом, кто по той тропе в Змеиную балку полезет, – другие десять раз подумают, перед тем как к нам в гости соваться.
– Верно, батьку! Одним махом басурман побьем!
Атаман, подождав, пока все замолчали, недовольно глянув на меня, подвел итог нашим прениям:
– Остап, выезжаешь, как я сказал, завтра с утра. Шатер возьми – чай, не лето на дворе. Как на битую дорогу возле дуба выедешь – там следы искать будешь, заночуешь, еще полдня поищешь – и обратно, чтоб до вечера в селе был.
Сулим, возьмешь Давида и Богдана, завтра к полудню станешь в дозор возле Змеиной балки. Так стойте, чтобы вас ни одна живая душа не заприметила. Если татары пройдут, дождетесь Остапа, с ним вернетесь, если нет – еще день постоите. Потом обратно вертайтесь: дальше смысла ждать нет.
– Так мы с Остапом и поедем, чтобы лишнего не следить. Он нас на своих заводных довезет. Дальше мы на снегоступах в сторону от тропы уйдем. Пока место для лагеря найдем, пока пристроимся – как раз время придет на дозор вставать. – Сулим сразу сообразил, что с лошадьми нам в таком дозоре не с руки стоять будет.
– Добро, с Богом, казаки. Пусть помогут нам святые заступники. Чует мое сердце, в этом деле нам их подмога лишней не будет.

* * *

Все было оговорено, и казаки вновь обратили внимание на большое колесо, которое не уставал крутить Андрей, отгоняя Лавора, пытающегося занять его место. Производительность лесопилки была слабенькой, проход – где-то полтора погонных метра в час. Зато будет пилить из одного бревна десять и больше досок.
– Хитрую штуку вы смастерили. Вроде забава, а дерево пилит. Сам придумал аль святой Илья помог? – задумчиво разглядывая вращающиеся части, спросил атаман.
– То, батьку, еще древние латиняне придумали. Меня сын боярский, погодок мой, с собой брал на занятия, ему одному скучно было, – в книге старой такой рисунок был. Еще тогда такое строили. Вот я и запомнил, а теперь смастерил. Ладьи строить – много досок надо будет.
– В книге старой, говоришь… А что ж такого никто не строит? Один ты старые те книжки читал?
– А кто будет строить, батьку? Боярину то не в голове – ему бы вина попить, саблей помахать да девок драть. Монахи только Богу молятся да милостыню у бояр просят. Так и выходит, что некому.
– Сказывают, ты всем за так разрешаешь тут доски пилить?
– Брешут, батьку. Половину досок что напилят, тут оставляют, да еще день работы мне должны будут. У меня тут Михайло работать будет, так что баш на баш выходит.
– А казаки если досок напилить захотят? Тоже на тебя день работать будут?
– Договоримся, батьку, в обиде не останутся. Не хотят работать – значит, два медяка дадут или две чешуйки: я Михайле так за день работы плачу.
– Много платишь – в Киеве по медяку в день на работу сговариваются.
– Другому и медяка много, а Михайле я б и три платил. В Киеве медяк с харчами дают, а он дома харчуется. Да и пила серебряных монет стоит. Чуть сильнее бревно нажмешь – и нету монет. А Михайло – тот и мне не даст бревно криво подать, не то что чужому.
– Теперь любой поглядит на твою чудасию и себе такую заделает доски пилить. Не жалко будет, что другой твоей задумкой пользует и себе мошну набивает?
– Не моя то задумка, батьку, другие то придумали. А что мошну он себе набивать будет, так то твоя забота – чтоб и другой для товарищества поработал, а не только на свой кошель. Чай, лес не его, а всему товариществу служить должен.
– Вот почему, Богдан, от всех твоих чудасий у меня голова болеть должна? Иди в дорогу собирайся. Шкуру медвежью найди. Я свою Давиду дам, у Сулима есть, а ты у Керима попроси. Раз он тебя каждый день лупит, пусть шкуру дает, а то околеешь.
– Батьку, ты нам меду дай, греться будем.
– А мать что, не даст?
– Нет, она меня теперь туда, где мед делает, на порог не пускает. Говорит, раз мне атаман сказал никого не пускать, то и тебя не пускаю.
– Все у тебя, Богдан, не как у людей.
Наказав Михайле завтра с утра жердяные стены и ворота мастерить – пусть дядька Опанас со Степаном сами пилят или помощников ищут, у них еще на два дня запасу бревен, – сам побежал к Кериму пострелять из лука, медвежью шкуру одолжить и получить палкой по плечам.
Рано утром, взобравшись на заводных, мы с Остаповым десятком рысью направились к Змеиной балке. Утоптанные тропинки в окрестностях села быстро закончились, и мы шагом двинулись по целине. Снега было около полуметра, но даже в лесу он лежал неравномерно, и кое-где лошадки грудью пробивали дорогу в пушистом покрове. Задняя лошадь волочила за собой ветки, кое-как маскируя следы лошадей, но следы веток были отчетливо видны и скроются, скорее всего, через сутки. Легкий ветерок рано или поздно выровняет снежную поверхность, пусть не полностью, но след уже будет неразличим на белоснежной поверхности.
Так что если татары засекут отряд, у них будет две возможности – либо попытаться сразу пройти по следу, либо идти следом за отрядом и выйти на тропу, когда он будет возвращаться. Вторая возможность скорее гипотетическая, поскольку неизвестно, когда это произойдет, пойдет ли отряд обратно по этой тропе или свернет на другую, а следом все время идти… нереально: рано или поздно тебя засекут. Так что если нам повезет и татары заметят отряд, то в гости они пожалуют еще сегодня, намерзнуться не успеем.
Возле Змеиной балки Сулим выбрал подходящее дерево и прямо с коня залез на нижнюю ветку. Передав ему наши переметные сумки, мы последовали за ним, а Остап с казаками вскоре скрылся за поворотом и крутым спуском в балку. Перебрались еще на несколько деревьев по смыкающимся веткам, но через три дерева пришлось спускаться на землю и дальше передвигаться на снегоступах. Сулим, пустив нас вперед, сзади аккуратно заметал веничком следы. Когда склоны пологого овражка скрыли от нас тропу, Сулим велел разбить лагерь.
Расчистив от снега небольшую площадку и укрыв ее толстым слоем лапника, всухомятку перекусив, мы запили пироги моим ликером и довольные повалились спать, закутавшись в медвежьи шкуры. Проснулся я первым – видно, молодой организм работал интенсивней, чем у моих товарищей, и первым сжег алкоголь, оставив себе избыток, скажем так, воды. С неохотой поднявшись на ноги, надел снегоступы и взял с собой топор: решил заодно с решением неотложных задач оборудовать наблюдательный пункт.
Солнце перевалило за полдень, Остап с казаками уже наверняка добрались до дороги. Если нам повезет, через пару часов надо ждать в гости татарских дозорцев. Лежку оборудовал сразу на вершине склона за деревом, метрах в пятидесяти от тропы: оттуда тропа хорошо просматривалась, «мертвых зон» не было. Нам ведь нужно только установить факт, что рыбка наживку попробовала, по нашей тропе прошла, село издали увидела. Потом будем ждать дорогих гостей.
Нарубив лапника под ноги, чтобы не стоять в снегу, потоптался и пошел обратно заворачиваться в шкуру. Но проснувшийся Сулим отправил меня дежурить, хотя минимум еще час, а реально – целых два можно было погреться и никуда не ходить. Это было совершенно бессмысленным занятием. Но с начальством не спорят.
Больше часа выстоять относительно неподвижно и пялиться на пустую тропу было невозможно. Меня сменил Давид. Пока я растирал свои ноги, щеки и нос, а потом отогревался в медвежьей шкуре, он успел, цокая зубами, вернуться обратно. С тоской подумав, что вскоре мне опять придется выматываться из такого приятного кокона и идти стоять под дерево, я задремал. Вернувшийся с поста Сулим на мои поползновения вставать, как обычно, буркнул:
– Лежи. Только что трое проехали, один здешний и два крымчака, в одноконь пошли: видно, двоих с заводными возле Днепра оставили. – Помолчал, потом добавил: – Через час костер можно палить.
Хитрые, не стали все соваться. Оно и правильно: одно дело – три коня пройдет, другое – десять. Тут слепой заметит, что тропа стоптана.
– Успеют сегодня?
– До села успеют, чуть назад отъедут – и заночуют, завтра утром назад пойдут. Надо нам подальше от тропы отойти: будем тут костер жечь – завтра унюхать могут. Давайте, пока видно, подальше переберемся, тай спать ляжем, – завтра с утра сюда обратно вернемся.
Отойдя от тропы не меньше километра, Сулим успокоился и разрешил собирать сушняк. Сварив кашу, попив ликеру, нарассказав друг другу разных небылиц, мы улеглись спать.
Утром татары проехали обратно – и на этом наша служба закончилась. Я до вечера тренировался лук растягивать, а Сулим с Давидом надо мной подтрунивали и гадали, простит мне Керим пропущенные дни или выдаст дозу палок за три дня сразу. Но в конце концов, покоренные моей настойчивостью, отметили:
– Молодец, Богдан, будет из тебя толк. Помнишь, Давид, как добычу продавали, он тогда раз двадцать лук тянул, не больше, а теперь – сотню раз тянет.
– У Керима любой потянет: каждый день палок получать.
– Ништо, Богдан, годик постреляешь – глядишь, и научишься.
Отогревшись у костра и выпив весь запас согревающего, мы с нетерпением поджидали Остапа с казаками. От нечего делать даже разошлись по лесу в надежде подстрелить что-то на обед. Но, видимо, за сутки нашего топтания взад-вперед возле тропы вся дичь отошла от этого района подальше. Нам пришлось ограничиться кашей с салом и пирогами. Остап приехал позже, чем мы ожидали, – видимо, тоже прикинул в голове возможное время движения по маршруту татарских дозорных и выехал в обратную дорогу так, чтобы не столкнуться с ними.
В пятницу были планы попробовать бумагу делать, но атаман хорошо запомнил, кто больше всех ныл, чтобы дозора татарского не трогать. Остальных отпустил по домам, а мне велел предупредить Степана, дядьку Опанаса и четырех лесорубов, что у меня работали: завтра с утра едем к Змеиной балке деревья подпиливать. Коней для лесорубов он обеспечит, если у кого нет своего.
– А чего сейчас пилить, батьку? Сам сказал: татар до весны не будет.
– Мало что я сказал, береженого Бог бережет. И дозор поставить придется, пока Масленица: татары тоже знают, что у нас праздники, а там один местный был – как бы беды не вышло.
Выбрать четыре дерева, выпилить клин в нужном направлении и, поставив его обратно, заклинить до лучших времен – дело получаса, если в наличии восемь человек и четыре двуручные пилы. Мне выпала честь пилить на пару с атаманом. После полудня мы уже прибыли обратно.
– Завтра у меня все атаманы соберутся дела обсудить. Обещал я им на Масленицу по два бочонка меду. Хотят с тобой потолковать. Все им невдомек, что ты про крепости и корабли сказываешь и зачем они нужны. О видениях твоих тоже поспрошать хотят. Чтобы в полдень у меня был.
– Буду, батьку.
Прошлый раз не получился разговор у меня с атаманами – вернее, немного не о том поговорили; теперь народ уже конкретно знать хочет, на что общественные деньги тратить хотят, – какие на хрен крепости и корабли, если казакам выпить не на что. Одни мы так кучеряво зимуем – у других половины народу дома нет, пошли наниматься – не удивлюсь, если помогают полякам Витовта бить в Гродно. Хотя должна бы осада давно уже закончиться. Надо в Киев ехать строителей нанимать на следующий сезон, там заодно последние политические новости узнаю.
На первую пробу изготовления бумаги нас собралась целая толпа. Пробовать решили у меня дома – батя в кузне, мать в винокурне, малявка у подружек, хата полностью в нашем распоряжении. В наличии имелось мелкое квадратное сито, две ступки, в которых была гомогенная масса цвета детской неожиданности. Цвета в ступках несущественно отличались желтизной, но это были вариации вышесказанного. Было у нас десятка два нарезанных кусков холстин, два деревянных валика: один – помассивней, для прокатки бумаги, второй – потоньше, клей наносить. Достаточно жидкий столярный клей и деревянная посудина типа маленького корыта, чтобы второй валик в клей макать, тоже имелась в наличии.
Теорию, как делали бумагу в Европе, Китае и Японии, нам еще в школе очень подробно учитель истории рассказывал. Любил он Средние века, диссертацию хотел писать, но в то время как-то больше котировались работы по истории партии, – так и попал он к нам в школу. Как причудливо сплетает нити судьба: выбери он другую эпоху для диссертации – так и не знал бы я, как бумагу делать.
Сделано вроде все нами было по теории, но на всякий случай решил из камыша сегодня не пробовать – посмотрим, что из более надежных материалов выйдет. Первым делом развел изготовленную моими орлами суспензию до состояния жидкого киселя. Они когда стебли перетирали, им погуще надо было консистенцию. Потом ковшиком налил этого киселя в мелкое прямоугольное сито и дал стечь. Помнил, что встряхивать это дерьмо считается настоящим искусством: китайцы – те как-то плавно встряхивали, сказывалось, видно, влияние ушу. Японцы – те, наоборот, энергично встряхивали, оно и понятно: в карате плавные движения отсутствуют напрочь. Встряхнул и я. По-русски, по-другому не умеем.
Получилось не очень: некоторая часть оказалась на мне, вместо того чтобы в сите сидеть. Придется фартук изобретать. То, что осталось, перевернул на кусок холстины, вторым быстро накрыл сверху, чтобы никто не увидел, что получилось, – и начал яростно раскатывать большим валиком. Немного успокоившись, повторил свои действия, но уже ближе к китайской школе. Перевернув полученное на холстину, не стал сразу прятать: заготовка вышла намного однородней и равномерней первой, но мокрая и толстая. Накрыв ее, чтобы не видеть, раскатав и положив, как есть, в холстинах, сверху на первую, начал сызнова. Набирал то больше, то меньше, встряхивал то по-японски, то по-китайски. Народ смотрел на это и потихоньку дурел – видно, они и представить себе не могли, сколько всего разного можно с дерьмом делать. Когда холстины кончились, накрыл стопку куском толстой доски, специально отпилил, и крикнул всем:
– Навались! – и прижал ею стопку.
Обрадованный народ бросился мне помогать: всегда приятно, когда ты можешь сделать что-то знакомое и полезное.
После этого мы прямо с холстинами повесили ЭТО сушиться. Народ начал меня яростно расспрашивать – что же это мы такое делаем и как оно нам поможет бить врагов. Я им ответил максимально откровенно:
– А хрен его знает. Но монет нам за это дадут.
– Кто даст?
– А хрен его знает.
Разговор как-то сам собой заглох. Ребята интуитивно почувствовали, что надо помолчать, иначе вновь две недели будут толочь дерьмо в ступе, а это труднее, чем воду. Подождав, когда те, что ближе к печке, высохнут, положил на стол и с волнением снял верхнюю холстину. На что я сразу обратил внимание – так это на то, что цвет практически не изменился. Решив сначала все сделать по теории и лишь потом решать, что это такое получилось, макнул второй валик в клей и прошелся по листку.
Высушив лист, начал думать: можно ли то, что держу в руках, назвать бумагой? Если писать на этом продукте пока вряд ли можно, тут еще пробовать и пробовать, то для некоторых других целей вполне подходит, так что смело можно эксперимент считать удачным. Для каких целей мне придется использовать основную массу полученного продукта, я благоразумно промолчал…
Человек, который две недели, как проклятый, наяривает каждый вечер колотушкой, испытывает эмоциональную привязанность к результатам своего труда, и нельзя его травмировать.
Выбрав пару листов более-менее равномерной фактуры и проклеив их, как положено, с двух сторон, с удивлением обнаружил, что на них даже писать можно. Чернила изготовил черные. Толченый уголь, вода, немного клея, самогонки и белой глины. Написав каждому на куске листа его имя, роздал ребятам такой сувенир на память о первой бумаге, которую мы изготовили.
То, что она была желтой, меня не волновало: как-то бабы нитки отбеливают – придумаем, как бумагу отбелить, пергамент тоже желтоватый выходит. А вот равномерность и тонкость листа – тут уж действительно только тренировка того, кто с ситом работает. Недаром учитель рассказывал: очень почетная профессия была. Результат работы многих людей зависел от его мастерства, ну и расход материала тоже немаловажный фактор. Тут как с луком – пока шишек не набьешь, не научишься.
Напрасно я про лук вспомнил: сразу настроение испортилось. Собрав стрелы, пошел к Кериму. Тренироваться и получать свою порцию палок. Но дело двигалось. Объединенное сознание оказалось очень способным к учебе, особенно при постоянном давлении неотвратимых палок.
Зря розги в школе отменили в наше время – предки не дураки были, умели создавать стимулы к плодотворной работе. Насколько я знаю, в определенных элитных английских учебных заведениях до сих пор и палок могут дать, и в карцер посадить, и никто это не думает отменять.
В субботу меня допрашивали атаманы. То, что рассказал, им не очень понравилось. Централизация раздробленного Литовского княжества, его уния с Польшей создавали серьезную угрозу независимости, но атаманы согласились, что формальная вассальная клятва Витовту – меньшее из зол. Перспектива, что через восемь с половиной лет Орда разгромит все, а на опустошенную землю хлынут поляки, насаждая католицизм и загоняя в кабалу всех, кто остался в живых, заставила их скрипеть зубами.
– Крепости – оно понятно, но зачем нам ладьи строить?
– Ладьями Днепр перекроем, не дадим басурманам переправиться, если что.
Тут возник спор – некоторые отстаивали точку зрения, что, сделав большие плоты и пустив коней вплавь, татары все равно переправятся; другие над ними смеялись и доказывали, что, перекрыв ладьей путь плоту, всех из луков перебьешь под защитой высоких бортов. Я про пушки не рассказывал – когда будет что показывать, тогда и поговорим. Сам склонялся к тому, что без пушек от одних ладей толку мало будет. С плота под защитой щитов тоже из лука стрелять можно. А кто лучше стреляет – так в этом пункте с татарами лучше не соревноваться.
В конце концов все принципиальные вопросы были решены. Поговорили про летние походы – у каждого были свои планы, у нас тоже, так что совместные действия решили оставить на усмотрение атаманов. Каждый старался выведать у другого, как и где тот намерен добычу хапнуть и какой хабар надеется к осени домой привезти. При этом ничего не говоря о собственных планах.
Очень мне это напомнило тусовки бизнесменов. С виду все друзья, в огонь и в воду за тебя пойдут. На словах. А на деле каждый норовит урвать у другого, что плохо лежит. И не надо сравнивать их с волками: волки добьют слабого с голодухи, когда другого выхода нет, – представить себе, что они это делают для развлечения, от скуки, просто невозможно. Так, задушевно пообщавшись, атаманы, прихватив по два бочонка ликера, разъехались по домам. Три большие бочки ликера как корова языком слизала.
В этот же вечер наконец-то подарил девушке чудо-веретено и показал, как им пользоваться. Это был первый раз, когда у девушки на вечерницах могла кончиться кудель, – обычно ее брали с запасом, едва половину выматывали. С учетом того, сколько времени все охали и ахали, каждая хотела потрогать, работала машинка всего ничего, а ниток накрутила раза в два больше обычного. И самое главное – не рвала нитку. Последнюю неделю мучился по вечерам, никак не мог добиться нужного результата, пока не додумался, как прижимать катушку к валу и регулировать силу трения.
Когда в этот вечер нас оставили одних, проследив, чтоб между парнем и девушкой был плетень, Мария, потупив глаза, сказала:
– Я твоим веретеном до осени все приданое себе сотку.
Она выжидающе замолчала. Недолго думая, брякнул:
– Значит, жди осенью сватов.
Девушка довольно улыбнулась, поцеловала меня в щеку, но продолжала молча стоять, ожидая еще чего-то. Пришлось подтолкнуть мыследеятельность в нужном направлении, в результате выдал:
– Я до осени хату построю возле новой крепости – там с тобой и жить будем.
Тут девушка уже расцвела, как дикая роза, подарила страстный поцелуй и убежала домой.
При всей своей эмоциональности девушки очень практичные существа, поэтому род человеческий еще не вымер.
Потом началась Масленица – это была неделя непрерывного гулянья, народ вытащил столы на площадь, каждый день начинался с того, что все несли из дому, кто что наготовил, атаман выставлял коллективу маленький бочонок ликера. Плотно позавтракав, чем Бог послал, народ начинал развлекаться. Пели хором песни, плясали в сопровождении бубна и дудки. Причем дудкой владели многие и искренне делились своим талантом с окружающими, устраивая немыслимую какофонию.
Еще атаман припахал одного из гречкосеев ликер продавать всем желающим по серебряной монете за кувшин – в кувшин влезало литра три. Мы так прикинули – как раз монет шестьдесят за большую бочку выйдет. И так продолжалось с утра до вечера. Казаки, как выпьют, начинают разные фокусы с оружием показывать, танцевать что-то типа гопака и саблями размахивать. Но обошлось без несчастных случаев.
Через неделю после Масленицы должен был приехать Авраам за очередной партией ликера, и я очень надеялся, что с ним заявится молодой коваль Николай, с женой или без – это уже как у него выйдет. Поскольку с литой сталью пока ничего не получалось, вспомнил старинный способ, когда изделия засовывали в горшок с толченым углем и нагревали до шестисот – семисот градусов, выдерживали, а потом либо плавно остужали, либо бросали в масло. Таким способом насыщали углеродом поверхность изделия. Бате я уже макет плуга изготовил, чтобы он знал, какие детали ковать, а Николая собирался припахать экспериментировать с углем и горшками. Пока стали нет, все изделия можно таким образом улучшать.
Весна была на носу, нужно было искать рабочую силу, которая согласилась бы за деньги выполнять мои указания. Посоветовавшись с атаманом, где искать строителей, мы наметили после Масленицы ехать в Киев. Был под Киевом поселок, где селились люди, которых в далеком будущем назовут «пролетарии». С именем Куреневка пережил этот поселок все эпохи.
Весной и летом его жители нанимались на различные работы – рыбу ловить, зверя бить и шкуры выделывать, а зимовать возвращались под Киев. Организованы были по образу казаков, жили в куренях, отсюда и название, выбирали себе атамана, который и заключал подряды для различных бригад. Узнав про такой отряд вольнонаемных работников, уговорил атамана поехать в Киев договориться с ними. У меня вид пока не сильно представительный, чтобы такие вопросы решать. Атаман был не против – он сам хотел в Киев свое семейство свозить.
Выехали в субботу утром. Атаман со всеми своими домочадцами сразу рванул вперед: они должны были по дороге Непыйводу и Ивана Товстого с женами прихватить. Разместив на четырех санях шесть больших бочек ликера, я, еще с четырьмя хлопцами, которые должны были отогнать все обратно, спешил в Черкассы. Авраам должен был мне три воза зерна привезти, ну и Николая надеялся наконец-то увидеть. Ребята отвезут все это в село, а я присоединюсь к атаману – и поедем дальше в Киев.

Глава 8
Новый год можно встречать и после Масленицы

Переночевав в Черкассах, мы с раннего утра двинулись дальше. Собралась нас команда серьезная – когда мы с Илларом договаривались про поездку, я не понимал, как атаман таким небольшим отрядом не боится с собой женщин в дорогу брать. Но оказалось, что слухи о малочисленности нашей компании были слишком преувеличены. К нам присоединилось семейство Нагныдуба в полном составе, родичи нашлись и у Непыйводы, и у Ивана Товстого. В результате набралось больше двадцати человек, половина из которых мужики или боеспособные хлопцы, все в полном снаряжении. Девки и бабы были одеты в татарские наряды, сидели в седлах справно, у каждой к седлу был приточен круглый щит. Ехали они в центре нашей команды, со всех сторон окруженные мужиками. Как я понял, в случае опасности они должны были самостоятельно прикрываться щитами, иначе зачем бы им их давали.
Я радовался, что наконец-то приехал Николай, с которым мы вчера до полуночи проговорили о текущих делах. Привез он с собой молодую жену, на первый взгляд, слегка капризную и балованную красавицу, но не полную дуру, что не могло не радовать. Так что у меня надежда не погасла: найдет она с маменькой и Оксаной общий язык, тем более что выхода у нее другого нет. Пока отстроятся, жить будут у нас, больше негде.
Николаю я подробно рассказал про метод цементирования в угольном порошке. Как готовить изделия, какие части оставлять открытыми, а какие обмазать глиной с песком. Сказал, что нагревать горшок с изделиями надо как в гончарной печи и в огне держать столько, сколько горшки палят, а потом пробовать чуть больше, чуть меньше – что из того выйдет.
Тут поведал Николай и мне одну историю. Живет, мол, в Чернигове один кузнец, литвин, с севера к ним приехал и осел, знает тот литвин секрет, как добрую зброю ковать. Никому того секрета пока не открыл, разве что сыну старшему, но тот уехал из Чернигова. И как ни старались подмастерья подглядеть, ничего не вышло у них.
Рассказывал один из них, после того как Николай его поил целый день, что складывает их хозяин готовые изделия в железный ящик, а что еще он в тот ящик кладет, никто не знает, – ящик в огонь засовывает и только тогда подмастерьев в кузню пускает. Целый день тот ящик в огне лежит, нагретый до ярко-вишневого цвета, вечером его из горна достают и на ночь остывать оставляют. Утром мастер сам все достает, сам чистит, ящик прячет, а готовые ножи, сабли, топоры на доводку отдает.
Вот и подумал Николай, как меня послушал: а не в толченом ли угле выдерживал литвин свои сабли? А я догадался, что недаром Николая нашел, – как человек тянется к знаниям, просто душа радуется. И не столь важно, что к чужим. Тут ведь еще как сказать, кто прав, кто виноват. Все знания – от Бога. Если стать на такую точку зрения, то тот, кто присваивает знание, полученное им свыше, – безбожник, а тот, кто их использует для личного обогащения, – вор.
Быстро сообразив, что старый литвин использует железный ящик для контроля температуры, дал Николаю задание выковать с батей такой же и попробовать цементировать изделия. Ящик делать такой, чтобы лемех от плуга туда влезал. Если все получится, отковать мне три плуга цельнометаллических.
– Так зачем тебе три плуга? У тебя что, шесть рук?
– Найдем руки, тут главное – чтобы было что в них взять.
– Так никто не пойдет к тебе весной работать, каждый свое поле отсеять захочет, а потом уже и поздно будет пахать.
– А ты пошто? Вот тебя и батю найму: все одно крица кончится, пока новую выплавим – как раз все и засеем.
– Не, невместно кузнецам за оралом ходить. Тогда и не кузнец, а не пойми что, если землю пашет.
– Вот бате моему это растолкуешь, а то каждую весну сеет и нас всех в поле тащит, – посмотрим, чья возьмет. Шуткую я, Николай. Будет у вас работы без поля – плинфу, уголь отжигать и домницу ладить. Как возведете, так поедем руду искать.
– Так чего огород городить, если руды нет?
– Не твоя печаль. Сказал, что будет руда, – с меня и спрос. Ваше дело – домницу поднять. Сперва крицу выпалим, посмотрим, что за руда, какое железо выходит, тогда уже высокую домну строить будем. Ладно, давай спать, когда вернусь – дальше потолкуем.
Авраам привез сто пятьдесят мешков зерна, правда, продал мне их вдвое против той цены, что я осенью платил, зато вовремя. Может, самому в Киеве купить и дешевле бы вышло, но пока привезу, может так статься, что лед на нашей речке уже саней держать не будет, и доставить зерно к нам в село выльется в целую эпопею.
– Что так мало меда привез, Богдан?
– Радуйся, что это есть, – я уж думал, и того не будет, пустым к тебе ехать придется. Масленица – последний праздник, когда казак со спокойной душой погулять может, потом забот навалится – уже не то веселье. Так что выпили казаки твой мед, Авраам, ждать придется.
– Спрашивают меня уже многие – где казаки тот мед берут, что я везу? Уж не знаю, что им и отвечать…
– Так рассказывай, как оно есть на самом деле. Скажи, недолго еще тот мед литься будет: как весь перевезу – так и не станет. Себе пару бочек оставлю, чтобы было чем зимой душу развеселить. А второго такого клада, может, и на всей земле нет. Так что дешево тебе мед продаю, Авраам, понравился ты мне, другому бы вдвое против твоей цены загнул.
Купец криво усмехнулся и посмотрел на меня, не скрывая иронии:
– Я тут в этой корчме всего полдня посидел, пока ты приехал, а уже раза три слыхал, как казаки бают – мол, есть в селе у атамана Иллара Крученого казак Богдан, молодой, еще усов нет. Бают, научился тот хлопец из бражки добрый мед делать: все село ему бражку настаивает, а он только мед варит и монеты в сундуки складывает.
– Так надо же мне было что-то в селе сбрехать, откуда я мед беру: скажи я всем, что клад нашел, – так считай, что и нет того клада, другие по следу пойдут, найдут да и выпьют все за месяц. Вот и пришлось байку пустить, что сам варю. Ты головой-то своей подумай: как я могу мед варить, если не делал того никогда? Ты пойди хоть в Киеве, хоть в Чернигове мастеров поспрошай: от деда-прадеда секреты передают, друг от друга берегут – и то такого меда сварить не могут.
– А бражку тогда куда деваешь?
– Поросят кормлю – свиньи бражку любят, пьют за милую душу и растут как на дрожжах. Так оно на дрожжах и выходит. Крепко растут.
Аврааму стало не по себе, когда он наткнулся на холодный и колючий взгляд Богдана. В который раз пожалел он, что согласился вести этот разговор. Сведения про Богдана он начал собирать после того, как привез от него первую партию товара. Драка в корчме, Любава, мед хмельной – все перемешалось в его голове тогда, не мог он о деле думать. Но как прознали родичи про товар новый, а семья большая, все торгуют, вцепились как клещи: разузнай да разузнай. В хмельных медах многие разбирались хорошо, и хоть никто не знал, как такой мед сварить, но все в один голос сказали – брешет казак, свежий мед, не стоялый.
Богдан ему был симпатичен, но семья дала задание, и он обязан попытаться его выполнить. Авраам сразу сказал, что не продаст казак секрета: какой ему смысл – вон он уже сколько монет заработал. Но никто его не слушал. Сначала предложить секрет купить, не захочет по-хорошему – выманить в Киев и попробовать захватить в дороге. Лихих людей много, за монеты кого хочешь украдут, только покажи место.
– Ты, Богдан, подумай. Есть купцы, готовые тебе много монет отсыпать. Вечно в тайне то не удержишь. Узнают люди в твоем селе, как мед варить, – найдется другой, кто секрет мне продаст и монету получит, так уж лучше я тебе заплачу.
– Птичка по зернышку клюет. Да и зачем монеты казаку? Удачу в бою не купишь… Я ж тебе и так его почти задарма отдаю, а тебе все мало. Все, что тебе знать нужно, уже сказано. И еще. Там, откуда я приехал, приговорка такая есть: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». Так что гляди, Авраам, добре гляди, чтобы я тебе чего не оторвал. Ладно, не будем о грустном, голова у тебя вроде есть, пока… не дурная вроде голова. Ты мне лучше другое скажи. Надумал я корчму купить, но не тут – тут татары шалят, жить не дают. На Волыни, поближе к ляхам. Там и народ побогаче, и татар поменьше. Ты бы поспрошал. Найдешь то, чего мне надо, – свои монеты получишь.
Вспоминая этот разговор, сейчас, на этой зимней дороге, я с грустью подумал, что, видимо, придется Авраама как-то аккуратно прирезать. Уж больно алчно блеснули его глаза, когда я разговор про корчму завел. Видно, подумал, что мне захотелось от казаков смотаться, осесть и медом торговать. А как он долго на Иллара сетовал, что теперь вдвое меньше вина продать может: налог с него берут за все бочки, что привез на базар, а сколько он продаст, никто и не считает. Наступишь человеку на мозоль – и сразу видно, что у того на душе. Но у него еще есть шанс исправиться, жалко будет такого купца терять. В нашем деле купец очень нужен – пока другого найдешь, пока сработаешься. Что ни говори, а надежный парень Авраам.
Одно хорошо: будет корчму по-взрослому искать, носом землю рыть, чтобы меня выманить. Посмотрим, что у него выйдет.
Убедил атамана, что нужна нам база возле ляхов, чтобы народ православный сманивать, братьев по вере выручать. Атаман не возражал, но вдохновения на его лице не читалось. Когда я ему намекнул, что переселенцы все под его руку стекаться будут, а монеты, что мы потратим, их к себе переправляя, отработают, тут у него энтузиазма прибавилось. И кандидатура у него подходящая нашлась. Жил на хуторе возле Непыйводы казак увечный, в походы ходить уже не мог, землю ковырять тоже здоровье надо иметь, – так и перебивался случайными заработками. Старший сын погиб, младшие еще в силу не вошли. А сам головастый и хитрый – потянет дело, если подучить. Да и Павел, второй гайдук, который на хуторе пока кантовался, очень подходящая личность для такой работы.
Атаман, как умный человек, понимает, что все их теперешние отряды по тридцать – сорок человек – серьезному противнику на один зуб. И никто их не трогает только потому, что возни много, а толку мало. Казаки – они стенка на стенку биться не любят: то в засаду заманят, то просто в лес убегут, попробуй найди. Одно расстройство, а не противник. Но пришла пора не только прятаться, пришла пора себя показать, а тут кулак нужен. И чтобы всех атаманов в один кулак собрать, нужно в первую очередь собственные мускулы нарастить. Из самих переселенцев особых вояк не сделаешь, хотя и на этот счет у меня планы были, поближе к часу «Ч». Но дети их вырастут в среде, где владение оружием – это главный критерий оценки человека и есть свободный доступ к его изучению, это мы тоже обеспечим. Образование – основа любого прогресса.
Ехали мы не спеша, без заводных, только пара вьючных лошадей тащила большой шатер и припасы. На ночевки становились рано, чтобы лошади успели травы из-под снега наковырять, ну и овсом их подкармливали. Ночевали все вместе, в одном шатре, по двое становились на вахту отгонять волков от коней. Весна скоро, зверь оголодавший по лесу ходит. Каждую ночь волки выли возле нашего лагеря, пытаясь испугать коней, в надежде, что они сорвутся с привязи и убегут к ним в лес. Мы бросались зажженными ветками, стреляли тупыми стрелами, а утром оставляли им на месте ночевки недоеденную кашу из нашего большого казана. Когда мы уезжали, волки, не боясь, выходили к оставленной им пайке и провожали нас своими холодными желтыми глазами. В них не было благодарности, только недовольство тем, что от нас слишком сильно пахнет железом и приходится отпускать такую добычу.
Остановились мы у нашего старого знакомого, бывшего вояки, чему он был несказанно рад: в Большой пост с постояльцами негусто, а тут – забили всю корчму. Мужики спали внизу, в общем зале, а баб и девок наверх, в комнаты заселили.
На следующий день, отдохнувшие, мы дружно двинулись на базар. Меня атаман отправил в будущую Куреневку, которая пока не получила этого исторического названия. Мне нужно найти там атамана, договориться на завтрашнее утро про встречу на высшем уровне и обозначить предмет разговора. Так чтобы народ успел все обдумать, подготовиться – и можно было бы достичь окончательной договоренности.
Преисполненный ответственности за порученное дело: как-никак, переговоры организовать – серьезное интеллектуальное задание, это тебе не мурзу из засады завалить, тут думать надо, – направился на коне по окружной, вокруг городских валов, к пролетарскому поселку. Архитектурными излишествами поселение, в которое я заехал, явно не страдало. Дома в основном были похожи на большие шалаши, из живности попадались лишь козы и свиньи, обтрепанные люди подходили к полуразваленным заборам поглядеть, кто ж это приехал в их пенаты.
Это был еще не бомжатник – бомжи, как категория людей, в этот исторический период не выживали, – тут собирались люди, по какой-то причине сорвавшиеся со своего места, профессии не имеющие, перебивающиеся случайными заработками. Жили в поселке в основном неженатые парубки. Кто выбивался в люди, устраивался к мастеру или купцу на постоянное место, – те сразу уезжали. Оставались неустроенные пролетарии, готовые на любую работу.
Атаман у них был серьезный – чуть старше тридцати, но основательный не по годам. Видно было, что он в поселке старожил и давно верховодит своей командой. Был он женат, по хате бегало двое малолетних бандитов, не давая отцу слова сказать, третье кричало в люльке. Дав по заднице своим наследникам, чтобы не мешали батьке зарабатывать на спокойную старость, и отправив их к мамке, он усадил меня за стол. Поставив сверху небольшой бочоночек ликеру, я ввел его в курс нашего дела:
– Долгих лет и всяческих гораздов желает тебе Верховный атаман войска казацкого Иллар Крученый. Дело у него к тебе важное, вот и послал он меня найти и сговориться, когда сможет он с тобой о деле потолковать.
– Что ж за дело такое важное у атамана твоего?
– Мы этим летом крепость собрались строить и, окромя своих, хотим и твоих хлопцев на работу подрядить.
– А как платить будете?
– То не со мной – атаман платит, с ним и сговариваться будешь.
– А сколько вам народу надо и где они жить будут?
– Сколько наберешь, столько и возьмем, за жилье не со мной разговор.
– Так я и целую сотню набрать смогу. Кабы вам монет хватило за работу платить.
– Набирай, мы так и думали, что десятков семь-восемь у тебя народу будет.
Еще поговорили – я распинался про перспективы нашего сотрудничества, про наши планы, что если дело пойдет, то и на следующий год работа будет. Что переселенцев мы принимаем, если у него есть кто на примете, поможем на первых порах на ноги стать. Атаман слушал меня, хмыкал, пил и мед нахваливал.
Но один раз его таки проняло. Когда ему сказал, что дума про Керима – это про нашего казака сложена, я своими глазами тот поединок видел, он аж на лавке подскочил. Сначала не поверил, что Керим тот жив, пока здоров и он сам на него посмотреть сможет. Но когда до него дошло, что это не шутка и он своими глазами сможет увидеть живую легенду, тут он разволновался, и я понял: завтра разговор сложится. Все-таки искусство – это великая сила. А когда из его осторожных расспросов стало понятно, что быстрая карьера отдельных переселенцев в казацкие земли тоже дошла до нужных ушей и оставила там заметный след, мне стало радостно: мы на правильном пути.
Вдохновленный таким зримым результатом своего творческого труда, первым делом пошел на базар искать народных музыкантов. Подумать только – три месяца прошло, а какой резонанс! Слухи и народное творчество – это как печка: нужно вовремя подбрасывать дров и держать в теплом состоянии. Тогда народ потянется погреться у теплой стены. Ведь если подумать хорошенько, то песня – самое сильное оружие. Если тебе удалось создать правильный образ в народном сознании, никаким оружием его не победить.
Байде Вышневецкому удалось. Сколько раз разрушали до основания Запорожскую Сечь – а она возрождалась, как птица Феникс. Потому что славному князю удалось создать легенду, в которую поверил народ, легенду о братстве, о другой жизни. Где каждого оценят не за то, сколько у него монет и в какие штаны он одет, а за то, что у него в душе. Будем надеяться, что удастся это и мне. Тем более что иду уже по дороге, проторенной гигантами.
Найдя подходящего народного музыканта, придуриваясь слегка подвыпившим, хотя придуриваться особо не надо было, атаман подливал мне справно, – начал разучивать с ним популярную «казацкую» песню «Маруся» из известной советской кинокомедии. Там герои тоже путешествуют во времени. Как-то символично мне это показалось. Да и времена близкие, на пару сотен лет всего промахнулись.
Надо сказать, что данное музыкальное произведение отличалось от большинства того, что он тренькал на гуслях, сложностью мелодии. Текст немного пришлось адаптировать: прощался с Марусей, естественно, казак Богдан. Таким образом, убивал сразу двух зайцев: песню можно будет презентовать как мой подарок Марии, а еще она обещала стать народной в течение непродолжительного времени.
Пока разучивал с предком будущих лабухов хит нового сезона, возле нас уже стал собираться народ, прислушиваясь к словам и мелодии. А когда мы спели ее на два голоса, народ, как озверевший, начал бросаться в нас монетами.
У музыканта был, конечно, бас. Все местные музыканты пели исключительно басом. Подумав, пришел к выводу, что это связано с известным законом затухания волн: как-никак, четвертая степень по частоте вынуждает петь на длинных волнах, если хочешь быть услышанным. Все остальные голоса только для помещений с высокими потолками или тесных компаний. У нас с Богданом обещал в будущем прорезаться неплохой баритон.
Не успел это подумать, как в моей голове зазвучал непередаваемый голос Анатолия Соловьяненко и песня «Ой ти дівчино» в его исполнении. Я до крови закусил губу, чтобы не начать ее петь посреди людного базара, – так она легла на мое настроение. Песня хорошая, но отличается от музыкальной культуры эпохи и эмоциональна до жути.
Моя тоска, загнанная на самое дно, и непередаваемая мелодия этой песни смешались в гремучую смесь и рвали меня на части. Как сомнамбула, шел через толпу, мои губы шептали: «Ой ти дівчино, ясная зоре, ти ж мої радості, ти ж мое горе», – в ушах звучал голос, который невозможно описать словами, а перед глазами мне навстречу по весеннему парку бежала моя будущая жена…
Этот февральский день и шумный базар превратился в мираж, в сон, и только слезы, заслонив и размыв все вокруг серо-белесой дымкой, успокоили мечущийся разум, пытающийся найти опору между мирами.
– Чего горюешь, казак? – остановил меня чей-то голос, и сквозь пелену, смахнув слезы, я разглядел лицо немолодой, но еще пригожей женщины, продающей пироги.
– В глаз что-то попало, красавица.
– В глаз – это не страшно, со слезой сбежит, а вот если в сердце попало, тут уж слезы не помогут. Люди говорят, лишь время или смерть поможет. Угощайся, казак, добрые пироги, только испекла.
Дав доброй женщине мелкую монету за ее жизнеутверждающий прогноз моего душевного здоровья, взяв большой пирог, пошел дальше по базару искать своих.
«Ишь, как накрыло, девятым валом», – лениво ворочались мысли в пустой и прибитой мешком голове. А отходняк – как после боя. И ничего не поделаешь. Зажатые в угол чувства рано или поздно показывают зубы. В прошлой жизни про такое читал.
Живет себе человек, ходит на работу или в школу, а в один прекрасный солнечный день берет пистолет или автомат, кто что достанет, идет на работу, в школу, в магазин – и валит всех подряд, сколько сможет. Одно радует – автомата здесь еще не изобрели, хотя саблей тоже народу покрошить можно много. Но это если умеючи. А вот из лука уже не выйдет. Чтобы из лука стрелять, покой в душе должен быть, иначе никуда не попадешь. Так что есть свои прелести в Средневековье, надо только искать тщательно.
Незаметно пришел туда, куда надо было. Ноги сами принесли к меднику, торгующему различными котелками, медными тазиками и прочими необходимыми в быту вещами. Объяснив, чего мне надо, и поторговавшись вволю, заказал такой же набор для самогонного аппарата, как у меня уже работает, за восемьдесят пять монет. Дал ему сорок монет задатка и сказал, что забирать будет другой. Кто к нему подойдет, даст деньги и скажет, что заберет казан для казака Богдана, тому он и должен отдать готовый заказ.
Раз Авраам недоволен количеством готовой продукции, значит, будем увеличивать производство: как учит нас экономика, спрос рождает предложение. А выведывать секрет – пусть выведывает, без силовой поддержки хрен что выведает. Князьям сейчас не до нас. У них свои дела нерешенные, не до меду им казацкого. А без княжеских дружин что-то выведать нереально, с одной киевской дружиной, кстати, тоже. Больше тысячи войска князь не выставит, а тысяча как придет к нам – так и уйдет. Даже Черкассы, при всей халтуре тамошних укреплений, взять не смогут, особенно если им в спину постоянно стрелами из лесу бить.
Нужно было продолжать агитационную работу – пока искал, где ходят мои товарищи с женами и дочками, пошел рядами, расспрашивая купцов, куда они ездят. Если попадались районы, пограничные с ляхами, тут же просил передать весточку от переселенцев. Просил рассказать тамошним односельчанам, как их родичи здесь здорово устроились и чего сумели добиться за это время. Заодно расспрашивал всех, где можно нанять на работу столяров. Топором в это время владел каждый, но мне нужны были профессионалы, которые помогут дядьке Опанасу с водяным колесом. А в будущем неплохо было бы их к нам переманить – водяное колесо нужно не одно. А двери, окна, веретена колесные и еще много всего – ведь практически все делалось из дерева. В придачу к тем строителям, которых мы зафрахтуем, нужны мастера. Был, правда, вопрос, куда их поселить, но придется что-то придумать – в конце концов, весна вот-вот наступит, вполне можно и в шатре перекантоваться первое время.
Нашел атамана с товарищами в оружейных рядах, где они, ничего не покупая, злили оружейников, рассказывая, какое барахло те продают, и сравнивали их продукцию с теми образцами оружия и брони, в которую были обряжены сами. В этот исторический период толковых оружейников в Киеве не было. Старые мастера были вырезаны еще Батыем, а кто сохранился, убежал на север. Еще жило в Киеве то поколение, которое Золотой Орде дань платило, и никого из толковых мастеров не тянуло в приграничье, где кончались земли Литовского княжества и начиналось Дикое Поле.
Доложив Иллару о разговоре с атаманом, пошел в ремесленный квартал искать смелых подмастерьев. Долго не искал – как уже говорилось, столяров в эту эпоху хватало, а работы было недостаточно. В связи с постоянными татарскими набегами в Киеве строилось мало, а кто и строился, с деньгами не дружил, как наши новые знакомые в Куреневке. Выбрав двух хлопцев чуть старше меня, чьи лица были отмечены присутствием интеллекта, пошел с ними на базар, купил каждому по кобыле с седлом и договорился, что послезавтра с самого утра они приезжают в нашу корчму.
После этого вспомнил, что кроме нашего села существует и другой мир, в нем тоже что-то происходит, и неплохо было бы знать, как там идут дела. Осторожно побеседовав с купцами, узнал, что история развивается согласно с генеральным планом. Осада Гродно закончилась, войска, посланные киевским князем, вернулись. Торчали под стенами больше месяца. Витовт привел подмогу от крестоносцев, но не помогло, к Ягайлу пришел с конницей Дмитрий-Корибут, собрав дружины южных князей. Витовта с крестоносцами отогнали, но недалеко; поняв, что город не удержать, встречным ударом гарнизон прорвался к Витовту – и они вместе ушли на север, оставив победителям город, из которого еще заранее все ценное было вывезено.
Теперь нужно ждать центрального события этого сезона. Ближе к маю на восточных границах Золотой Орды должен появиться Тимур и подарить мне последующие годы более-менее спокойными от крымских набегов. В этом году Тохтамыш еще не проведет мобилизацию, крымчаки будут, но следующие четыре года он станет собирать все, что сможет, пока обескровленная Орда не скинет его самого и он с верными войсками не придет просить покровительства у Витовта.
А через год, в одна тысяча триста девяносто шестом году, уже мы пойдем вместе с Витовтом проведать крымчаков. Если все пройдет по плану, то уже ближе к осени можно открыто строить на полную катушку, зная, что впереди семь спокойных лет. Отдельные банды, безусловно, будут появляться, такого выгодного бизнеса никто просто так не бросит, но количество и качество отрядов должны существенно упасть.
Оставался открытым вопрос – как отнесется к нам Витовт, но с ним придется договариваться. Тем более что пока он доберется до юга, четыре года в запасе есть. Определенную опасность будут представлять поляки. С поляками у Витовта всегда были натянутые отношения, но до Ворсклы они и не думали лезть на эти территории. Что будет в этой реальности, если мы устроим массовые побеги поселян на наши земли, – вопрос открытый. Судя по организации польского королевства, менталитету и историческим фактам, обиженные шляхтичи соберут друзей и знакомых, организуют некое подобие войска и выступят ловить беглых холопов. Перейдя условную границу, они сразу начнут грабить всех по дороге, чем вызовут очередное пограничное столкновение, но более крупного масштаба.
Из этого следует, что к вопросу переселенцев нужно подходить с умом, щипать по чуть-чуть. В тех местах избыток рабочей силы и нехватка земли уже ощущается, и небольшой отток снимает тамошним землевладельцам головную боль, куда деть и как приспособить к полезному труду лишних людей. Поток с запада на восток лишних безземельных молодых людей уже присутствует, как выяснилось в разговоре с атаманом Куреневки: почти весь его поселок – беглые холопы с польских земель. Так что мы лишь слегка усилим тенденцию.
Еще одной неочевидной проблемой было занять казаков чем-то в спокойные годы. Хотя проблема, скорее всего, надуманная. В этот исторический период безработица людям, владеющим оружием, не грозила. Да и не все из них так уж и рвались сложить свою голову. Если предложить альтернативу в виде руководства определенным участком работы с достойной оплатой труда, часть из них обязательно заинтересуется такой возможностью.
Размышляя над тем, что день грядущий нам готовит, расспрашивал купцов, кто из них имеет в частном владении достаточно большую ладью и готов отвезти на ней человек шестьдесят – семьдесят на один дневной переход ниже Черкасс. С трудом сторговавшись на тридцать серебряных монет с одним из купцов, дал ему еще денег на сто мешков зерна и на мой медный котел с крышкой и медную трубку, которую ему медник принесет. От себя лично попросил по двадцать мешков семян льна и конопли купить, а то осенью бумагу делать будет не из чего. За семена он с меня содрал чуть ли не вдвое от киевской цены. Дал ему попробовать своего ликеру. Он долго торговался, но согласился на стандартную цену в шестьдесят монет серебром за бочку. Денег собирался дать за пятнадцать бочек, еще пять просил в долг до осени. Я обещал подумать.
Посчитал оставшиеся деньги, и меня вдруг посетила мысль, как забавно устроена природа. Методы индустриализации этой местности инвариантны по отношению ко времени: в любой исторический период это возможно только с помощью алкоголя. Не будь у меня налажено производство ликера, моих награбленных денег уже бы катастрофически не хватало, чтобы осуществить все задуманное. Вот и думай, с чем это связано, – климат такой, менталитет или руководители ленивые, ничего другого придумать не могущие. Что касается лично меня – так я и пробовать не буду. От добра добра не ищут, хотя звучит последняя фраза в нашем контексте, конечно, двусмысленно.
На следующий день мы уже вместе с Илларом пошли на встречу с местным атаманом. Немного поторговавшись, Иллар выторговал у него стандартную киевскую плату – чешуйка за день работы плюс наши харчи. Обсудив вопросы питания, мы авансировали атаману деньги прикупить пару бочонков соленого сала и постного масла, казаны в достаточном количестве у них были. Договорились, что приедет семьдесят человек, кое-какой инструмент у них будет свой, шатров у них не было, но атаман сказал, чтобы мы не переживали: они быстро поставят большие шалаши с небольшим очагом внутри и так могут жить до зимы. Выплывут они через неделю после половодья, до Черкасс дня за три дойдут, там пристанут к причалу, возьмут на борт проводника, а мы их уже встретим в устье нашей речушки, с лодками. Там перегрузимся – часть на лодках, а часть пеша, – через Холодный Яр приведем на место будущей крепости.
Все было оговорено, и мы с Илларом пошли на базар – он пошел дальше злить местных оружейников, которых хорошо знал, так как в течение многих лет продавал им добычу. А они были вынуждены терпеть: на перекупке трофеев они зарабатывали не меньше, чем на своих поделках.
А я ухаживал за Марией. Ухаживать за девушками легко: нужно за ними ходить по базару, носить то, что они купили, слушать, что они вам поют, как птички, и делать им подарки. И любить их надо – некоторые из них это очень хорошо чувствуют и не выносят фальши.
На следующее утро мы с двумя новыми столярами возвращались домой. Солнышко пригревало, мы спешили успеть, пока прочный лед. Хотя возов у нас не было, но хотелось еще вернуться по короткому пути. Через неделю первое марта, Новый год, большой праздник. Пришла весна. Будем надеяться, что мы к ней хорошо подготовились, а то у меня от простого перечисления того, что нужно сделать, портилось настроение. Но весеннее солнышко – настоящий кудесник, в его теплых лучах все оживает, и человек верит: как-то оно будет, Бог добр.

Глава 9
Весна идет – дорогу ей!

Ехали мы обратно в том же прогулочном темпе, но за три дня до Черкасс добрались. Еще по дороге я понял, что в моей подготовке к весне существует несколько крупных прорех. Наверняка по ходу дела еще найдется много мелких, но крупные следовало залатать немедленно. Первая называлась «транспорт». Приедет семьдесят человек, а транспортных средств никаких. Пришлось по дороге скупать все доступные к продаже возы. Но только возле самих Черкасс мне повезло. Встретили купца, возвращающегося порожняком. Окружив его пустой обоз нашей внушительной компанией, убедительно попросили продать нам пустые ненужные возы вместе с волами. Впрочем, он особо и не сопротивлялся, продав нам свои возы по цене новых.
В это время, да и еще спустя столетия, волы наравне с лошадьми использовались как в извозе, так и в сельском хозяйстве. Конь был более быстрым, умным, но, с другой стороны, более дорогим в содержании и менее мощным животным. Вол соответственно являлся медленным, но мощным средством. Да и корма переваривал такие, от которых конь давно копыта бы отбросил. Соответственно использовали коня и вола по-разному. Тяжелые грузы перевозились исключительно волами. Волы использовались при обработке целинных и тяжелых земель. Но если важна была скорость, то выбор падал на коня. Ведь скорость передвижения обоза с волами в два раза меньше, чем с лошадьми. В сельском хозяйстве уже поднятую землю конь обрабатывал в два раза быстрее, чем флегматичный и неторопливый вол.
Став счастливым обладателем семи возов, усадил девушек ими править, что они с удовольствием сделали. Труситься раскоряченной в седле, может, поначалу и приятно, но быстро надоедает, поэтому все женщины пересели на привычный облучок. Да и болтать по дороге друг с другом так намного удобнее, чем из седла. Сам тоже пересел – лошадь пришлось к возу привязать: возниц не хватало. В Черкассах переночевали, а с утра все меня бросили с моим обозом и ускакали домой. Мне с волами туда придется еще двое суток добираться. В лучшем случае.
Утром загрузил возы сеном: все его с запасом готовили, так что нашлось много желающих избавиться от излишков. Весна на носу, кому в такую пору лишнее сено нужно. Покупал у тех, кто соглашался за дополнительных три медяка и с моими харчами перегнать возы ко мне в село. Ночевали в тепле, в одном из многочисленных хуторов, расположенных по ходу маршрута.
Неспешная поступь волов, которым совершенно по барабану, тянет он груженый воз или пустой, способствовала дальнейшим размышлениям над мелочами, от которых зависел успех запланированных работ. Вторая нерешенная проблема, которая выяснилась в результате размышлений, – это рабочие емкости для переноса сыпучих материалов. На двоих нужна одна большая и крепкая корзина. Вряд ли у работников корзины будут с собой, поэтому нужно озаботиться их производством и наменять в селе готовых корзин на хмельной мед либо монеты. Пусть односельчане порадуются неожиданному заработку и новых корзин наплетут.
Приехав домой, застал полную идиллию. Батя был в восторге от новой методики, которую они уже успели с Николаем опробовать, и цементировал теперь все подряд. Распихав волов и сено по селу, скупив все наличные корзины, посчитал подготовку к весне законченной и занялся проверкой результатов новой методики улучшения железоскобяных изделий. Разница в сравнении со старыми изделиями чувствовалась. Я заставил батю зацементировать по этой методе кромки у всех лопат, выкованных по моему заказу.
Это единственное светлое пятно в марте. Начало весны было дождливым, все развезло, делать было категорически нечего. Все радовались, что озимые хорошо перезимовали и дождик им мартовский в самый раз, – значит, урожай почти в кармане, а яровые и до мая сеять можно, время есть. Лишь бы заморозков майских не было…
Умом я понимал, что влага в грунте – это к добру, но когда к твоим ногам липнет два килограмма чернозема и норовит с тобой в хату зайти, возникает стойкое противоречие между умом и чувствами. В лесу было получше – многолетний слой палой листвы и веток создавал дренажный фильтр, впитывающий лишнюю влагу как губка, поэтому при первой возможности я отправлялся изучать местность и ручьи в сторону будущей крепости. В планах была мельница, маслобойка, приспособления для первичной обработки стеблей льна и конопли как в нитки, так и в бумагу. Да и мельницы нужны трех типов – жерновые, в первую очередь для зерна, бегунковые для маслобойки и шаровые для мелкодисперсного помола. Без шаровых мельниц нормального пороха не сделаешь.
В середине марта началось половодье на Днепре, а значит, недели через две можно было ожидать в Черкассах ладью с работниками. Тем временем, пользуясь кратковременным затишьем, чертил планы необходимых построек на этот год. Чертежей выходило много, запасов приличной бумаги явно не хватало.
Одних новоселов из тех, что я привел, – три семьи и еще два парубка неженатых, которые тоже мечтают отстроиться и своих невест из-под Киева к нам привезти. А ведь есть еще местные пары, живущие с родителями, а именно – мои родные брат и сестра. Оно понятно, в селе новый дом всем миром ставят, но не семь домов за сезон, особенно если в селе пятидесяти хат не наберется. И если брат (копия бати: такой же обстоятельный флегматик) все не мог решить, то ли у нас строиться, то ли в другое село перебираться, где кузнеца нет, то сестричка начала мутить воду еще со свадьбы.
Было заметно, что ей недолго осталось, чтобы совершить качественный скачок из состояния «мутить воду» в следующий стационарный энергетический уровень, описываемый словами «пить кровь», в котором любая женщина может находиться как угодно долго. Ее аргументация повторяла идеи, выраженные в известной народной песне:

…Як не лае, то бурчить,
А все ж вона не мовчить, не мовчить.

Кстати, песня в эту эпоху еще неизвестна широкому слушателю, и я обязательно запущу ее в массы с небольшими переделками, чтобы всем ясно было: речь идет о казаках, а не о гречкосеях. Начало песни соответствует заданию – там сразу есть нужное упоминание:

Віе вітер, ще й гуде,
Козак дівку питае, питае…

В конце добавим жизнеутверждающее окончание типа:

Будувати я мастак,
Чи я в тебе не козак!

Ну и в основном тексте надо вставку сделать, чтоб напомнить, о ком в песне речь идет. А поскольку жилищный вопрос во все времена тема больная и не теряющая своей актуальности, за успех нового хита можно не беспокоиться.
Как ни крути, а придется задействовать на строительных работах по обеспечению жилфонда молодым специалистам часть работников из плывущего к нам стройотряда. Лично обещал всем, кого сманивал, за год в собственную хату заселить, слово нужно держать. На ручьях дамб хотелось настроить – чем больше, тем лучше. Бумага и сукно в промышленных объемах требовали переложить ряд тяжелых подготовительных работ с исходным материалом, будь то лен или конопля, на крепкие плечи бездушных механизмов.
Неделями вымачивать волокна, затем отбивать, трепать, вычесывать, а для бумаги сутками толочь в ступе – только наши женщины способны на такие незаметные подвиги, мужики – нет. Больно психика неустойчивая. Мужику давай экстремальную нагрузку, но недолго. Однообразная, монотонная работа выводит его из равновесия, им овладевает непобедимое желание ломать, бить, крушить. Дамбу строить – совсем другое дело. Раз построил, а потом можешь часами любоваться, как вода крутит колесо. А колесо приводит в действие разнообразные приспособления, которые сами сутки напролет режут, пилят, трут, отбивают, волочат. Захватывающее зрелище.
Кроме этого оставалась крепость и неосторожное обещание будущей жене к осени построить собственное семейное гнездо. Если кто-то вам скажет, что восемьдесят человек могут столько построить за сезон, плюньте ему в глаз. Последний, смертельный удар по моим планам нанес атаман:
– Слухай меня, Богдан. Ты через седмицу в Черкассы поедешь ладью с наймитами встречать. Половину людей с харчами у них оставишь. Надо им крепостицу до ума довести. Хочет черкасский атаман кое-что переделать. И не спорь! – Увидев мое кислое выражение лица, Иллар в корне решил задавить демократическое обсуждение его указаний. – Так надо.
– Батьку, а кто ж им растолкует, как и что? Чем такое новое опудало строить, как их вал с кольями, так лучше ничего не делать. Какая это крепостица? Дерьмо это! Коту под хвост вся работа!
Молодой зазнайка тут же получил нагайкой по плечам, чтобы знал, насколько широко и громко можно разевать рот в присутствии старших товарищей, облеченных тяжестью исполнительной власти. Надо сказать, что наше общее сознание (каждый из нас – что я, что Богдан – искренне считал его своим) страдало повышенной эмоциональностью и за это теперь часто огребало на орехи. Мое старое «я» могло вести только нудные душеспасительные беседы в спокойной обстановке, пытаясь образумить молодого. Впрочем, у атамана это получалось лучше.
– Сдается мне, тут кто-то считает себя дюже разумным. Много латынянских манускриптов видел? Вот ты им и растолкуешь. Если тебя черкасцы слушать будут. А не будут – не обессудь. Им ту крепостицу от вражины защищать придется. Не сможешь им свои фанаберии втолковать – сделают, как знают. Все понял?
– Понял, батьку…
– Так чего стоишь? Ждешь, пока Мария во двор выйдет? Нет ее дома, пошла к девкам с твоей крутохвосткой пряжу прясть и перед подругами нос задирать, какую ей Богданчик прялку с веретеном смастерил. Хитрый ты парубок, Богдан, но дурень дурнем. Девки своих парубков со свету сживут, что у них такой нет, а те – тебя. Теперь у тебя три пути. Пойти к отцу Василию, покаяться и гроб себе мастерить, либо садиться на коня и скакать свит за очи, либо всем парубкам по крутохвостке смастерить. Что выбираешь?
– Так это, батьку…
– Толком говори, не бекай и не мекай – чай, не козел ты, а казак.
– Раз надо, буду делать… куда ж я денусь.
– Правда твоя. Некуда тебе деваться. Первые две ко мне принесешь. Получишь по двадцать монет серебром за каждую, понял? Чтоб до Великдня у меня были.
– Три седмицы до Великдня. Я одну свою целый месяц мастерил. Не успею, батьку…
– Успеешь. Я велю Опанасу и Степану, чтобы тебе помогали.
– А зачем тебе аж две, батьку? Одну Давиду, то понятно, он уже меня два раза просил – видно, Галя его крепко прижала, что он тебя на меня натравил. А вторую кому?
– Кому-кому… У тебя голова совсем пустая?
– Неужто тетка Тамара?
– Иди, Богдан, иди от греха подальше, а то не только нагайкой, но и тумаков получишь… две, до Великдня, а то найду Марии другого жениха, не такого дурня, как ты.

* * *

Через неделю, нагрузив на одного коня все шестьдесят пять цельнометаллических лопат, изготовленных к настоящему времени, на второго – себя, а третьего взяв на смену, направился в Черкассы встречать ладью. Дорога еще толком не просохла, кони шли тяжело. Добрался к знакомой корчме уже затемно, хотя выехал загодя, задолго до рассвета. Корчма была пуста, дороги развезло, по речке еще никто не плавал, соответственно корчмарь никого не ждал. С трудом разбудил недовольного хозяина, пристроил коней в конюшне, задав им овса и сена. Хозяин вынес жареной рыбы, хлеба и кваса. Перекусив холодными блюдами, узнав, что о ладье никто ничего не слышал, с чувством выполненного долга завалился спать.
Утром отправился искать местного атамана и выяснять, какую крепостицу они намерены строить. Видел его всего один раз, издали, сразу после избрания, знал, что звать его Атанас Горбатый. Иллар хвалил его, а такого не каждый заслуживал. По всему выходило, что после Иллара именно он, скорее всего, возглавит Совет атаманов. Сколько Иллару еще верховодить, было неясно. Пока решили атаманы раз в три года регулярные выборы проводить, но всегда оставалась возможность ситуации типа Черной Рады. Вслух это не обговаривалось, но собрать могли по аналогии с казацкой Черной Радой, и среди казаков такой прецедент, безусловно, получил бы понимание.
В наше время Атанаса описали бы как «лицо кавказской национальности». Смуглый, с большим крючковатым носом и огромной золотой серьгой в левом ухе, он мог быть как армянином, так и грузином либо представителем еще какой-то нации, бесчисленное множество которых поселилось в Кавказских горах, а затем перебралось к нам, в более спокойные края. Худой, высокий, с пронзительными черными глазами, мне он больше всего напоминал капитана пиратского судна. Оставалось выбить ему один глаз, надеть черную повязку, а его бритую голову с оселедцем спрятать под красную косынку.
Когда мы завели разговор о крепостице, оказалось, ничего конкретного у него на уме нет, но поскольку Иллар монеты с купцов и с меня на постройку крепостей снимает, то грех не воспользоваться, тем более что старый тын стал им откровенно мал. Ссылаясь на гышпанского мастера фортификации, книгу которого якобы читал в своем детстве золотом, нарисовал я план прямоугольной крепости с четырьмя бастионами. Затем подробно растолковал, для каких целей возводятся фланки (участки стены бастиона, перпендикулярные к основной стене), а для каких – фасы (стены бастиона, обращенные в поле и замыкающие пятиугольник).
Естественно, ни в одной книге этого описания быть не могло. В моем мире идея бастионов, как и многие другие идеи, намного опередившие свое время, принадлежала гениальному полководцу, вождю гуситов Яну Жижке. Трудно сравнивать достижения людей, действовавших в различное время, в различных условиях, но, по моему глубокому убеждению, перед ним должны были бы снять шляпы все остальные полководцы. Не хочу много говорить, но он первый, кто на практике доказал, что армия ослов, возглавляемая львом, разобьет любую армию, во главе которой стоит зверь послабее. Читая, как крестьяне под его руководством, бездоспешные, вооруженные пиками и молотильными цепами, громили армии рыцарей, превосходящие их как численно, так и качеством вооружения, я всегда ловил себя на мысли, что читаю фантастический роман, а не исторические факты.
Атанасу понравились мои рисунки, пояснения и новые слова, которые мне приходилось употреблять. Он с удовольствием возложил всю ответственность за проведение фортификационных работ на мои плечи. Причем начал настаивать, что договорится с Илларом о моем временном пребывании в Черкассах. Естественно, с моей стороны об этом не могло быть и речи, но просто так такого атамана, как Атанас, не пошлешь по пешеходно-сексуальному маршруту.
В конце концов, после долгого торга, мы полюбовно согласились, что он мне дает в помощь два десятка казачат моего возраста, веревки, инструмент. Мы с ними проводим разметку будущих сооружений, а я им подробно разъясняю последующие действия. Из приезжих остается еще три десятка. Эти полсотни продолжают работы по намеченному плану, а каждые две-три недели я буду приезжать и контролировать процесс. Казачатам он платит как приезжим – по серебряной монете за десять дней работы. И ребятам заработок, и мне лишний десяток работников останется.
Старый земляной вал с частоколом образовывал квадрат со стороной сто метров. Новые стены решил значительно удлинить, оставив между угловыми бастионами стену в двести метров. Это в четыре раза увеличивало площадь будущей крепости и давало возможность существенно нарастить количество будущих защитников. С другой стороны, двести – двести пятьдесят метров – это оптимальное расстояние флангового огня картечью для артиллерии, которую планирую в будущем установить на этих бастионах.
Стены наметили толщиной пять метров и высотой метров шесть, ров – глубиной три метра и шириной пятнадцать. В будущем его придется расширить и углубить, но в первом варианте и этого достаточно. Нетрудно было прикинуть, что вынуть и уложить в стены сорок пять тысяч кубов земли – это работа для пятидесяти человек года на три, не меньше.
Зато через три года, при наличии артиллерии, мы получим на северо-западе мощное укрепление, закрывающее путь потенциальной польско-литовской экспансии. Как раз впритык. Едва мы закончим в одна тысяча триста девяносто четвертом, как уже в девяносто пятом году нашего спокойного и мирного киевского князя Владимира Ольгердовича уберут и поставят сильного и воинственного Скиргайла. Тот первым делом, согласно летописям, организует поход на Черкассы. Чем там дело кончилось, упоминаний нет, как нет упоминаний о битвах и осадах. Скорее всего, полюбовно договорились. И мы постараемся дело до драки не доводить. И крепость нам поможет. Чем толще стены, тем меньше у князя будет желания утверждать свою власть силой.
Несмотря на ровную местность и возможность привязки к старому частоколу, разметка заняла целый день. Труднее всего было отгонять многочисленных зрителей, чтобы не мешали натягивать веревки и окапывать будущие контуры. Как это не раз замечали люди, тесно связанные со строительством, контуры будущего строения, размеченные на плоскости, всегда кажутся мелкими и неубедительными. Лишь когда начинают расти стены и появляется объем, тогда ты понимаешь, что намечен был дворец, а не курятник. Поэтому многочисленные язвительные комментарии игнорировал и советовал всем задуматься над вопросом, почему дурням полдела не показывают.
На следующий день пришла долгожданная ладья. Добирались они трое суток, на ночь приставали к берегу. Боялся купец в темноте на дерево нарваться или на одинокую льдину, плывущую с северных верховий реки. Купцу нужен был день, чтобы разгрузиться и расторговаться в Черкассах. К нам он планировал отправиться на следующее утро, взяв на борт меня и часть рабочих. Пользуясь случаем, продолжил обучение работников новаторским методам строительства оборонительных сооружений.
В Европе, чтобы добиться вертикальности стен земляного укрепления, фронтальную и заднюю стенки выкладывали из кирпича, а уже внутрь засыпали землю и трамбовали. Кирпича у нас не было, поэтому мы поступали проще. В качестве передней и задней стенки плели тын из лозы, задерживающий землю и не дающий ей расползтись. Нижние колья забивались в землю, верхние затем вплетали в уже сформированный тын и тянули его дальше вверх, скрепляя колья передней и задней стенки растяжками и распорками. Получался своеобразный метод скользящей опалубки. В конце тын штукатурился глиной или песком с известью – и получалась ровная стена.
По такой же технологии в это время казаки строили большинство домов, только стенки там обычно были не больше полуметра. Дерево в степи – проблема, а лоза густо росла возле речушек и озер, там, где и селились люди. Лоза растет быстро, с нею все умели работать. Дом получался теплым зимой и прохладным летом, перекрывался длинными, ровными стволами и накрывался камышом или ржаной соломой. Все материалы были доступными – только собирай и работай.
Но, несмотря на это, вопросов к моему проекту у Атанаса появилось немало. Видно, вечером они долго обсуждали с казаками увиденное, и утром он, не давая роздыху, засыпал меня ворохом вопросов:
– Богдан, ты говорил, высота стены будет четыре твоих роста? Так это мало… любой на такую стену выдерется даже без драбины. Надо бы повыше поднять.
– Батьку, так ты посчитай ров – это еще два роста, – и брустверная стенка с бойницами, за которой казаки прятаться будут и в супостата стрелять, – еще один рост. Это семь таких, как я, друг другу на плечи встать должны, чтобы до верха достать. Ты глянь на ваш частокол – так новая стена, считай, как четыре таких будет. Вот на него так точно любой без драбины заберется.
– А ну заберись!
– На что закладаемся? Давай на десять монет серебром, что ты «Отче наш» прочитать не успеешь, как я наверху буду.
От нас до земляного вала было метров сорок, затем не особо крутой вал метров пять и частокол высотой около трех метров, сложенный из круглых ошкуренных бревен, стоящих впритык. Но небольшие неровности, остатки от срубленных сучков были в наличии, ноге было за что зацепиться, особенно если втиснуть ее в стык бревен. Там даже на трении, вывернув стопу и воткнув ее в стык, можно было удержаться. Также не составляло проблем вбить в стык бревен нож и нагрузить его весом своего тела. Поэтому, имея в руках два надежных ножа и обладая определенной ловкостью, выбраться на частокол при отсутствии активного противодействия особого труда не представляло.
Как мне самоуверенно казалось, обладал я и тем и другим. Более того, уже проделывал такой фокус во время одного из моих посещений славного поселка Черкассы. Пока рассматривал частокол, мне пришла в голову глупая мысль, как взобраться на него, и я тут же ее опробовал. Заняло это у меня ровно пять секунд. Еще шесть-семь потребуется, чтобы добежать до частокола. Чтобы внятно прочитать «Отче наш», нужно секунд двадцать, так что успевал я с большим запасом.
Атаман угрюмо смотрел на меня – видно, большие жабы не только мне жить не дают, и в неприступности черкасских укреплений не один я сомневался.
– Правду про тебя говорят, что ты без монеты шагу не ступишь. А просто так, без монет, не полезешь?
– А зачем мне сапоги и шаровары драть, если и так знаю, что залезу? Не веришь – давай монету, а нет – так я дальше хлопцам сказывать буду.
Видно, атаман знал свои укрепления не хуже меня, потому что вместо предложения о закладе последовал очередной вопрос:
– А почему это стенка, которую ты называешь «фланк», такая короткая, а та, которая «фас», намного дольше выходит?
– Батьку, так гляди, если фланк дальше вытянуть, то фас еще дольше выйдет и линия его стены не будет видна с основной стенки. Появится мертвая зона, вдоль которой ты не сможешь фланкирующую стрельбу вести. А суть всего этого строения такая, что любой супостат, куда бы он ни лез, может получить стрелу с разных боков, так чтоб он одним щитом прикрыться не мог.
Атанас долго разглядывал рисунок, хмыкая и пытаясь найти направление атаки, простреливаемое лишь с одного направления, пока не сделал вывода:
– Хитро придумано.
Но и после этого он еще долго ходил за мной, слушая мои указания по правильной организации работ, последовательности возведения сооружений и распределения людей по разным видам работ. В этот период люди, которые могли так долго говорить, не повторяясь и не сбиваясь с мысли, были редкостью, даже наш поп не мог сравниться со мной в этом искусстве. Видно, и атамана зачаровал плавный, не сбивающийся поток моей речи.
С дренажными каналами проблем не было. Забыв соорудить их в своем валу с частоколом, народ пытался все дождевые воды вывести через единственные ворота. Получалось плохо. Ворота были только с одной стороны, а склоны холма смотрели на все четыре стороны света. Поэтому надобности и важности дренажных каналов никто не оспаривал. Новым для них было понятие отстойника перед дренажным каналом, но воспринято данное новшество было с одобрением и пониманием. Керамических труб у нас не было, поэтому дренажные каналы, ведущие в ров, обкладывались камнями. Камни сверху накрывались камышом или соломой, а потом уже насыпалась земля основной стены. Перед каналом выкапывался и накрывался отстойник, к которому вдоль внутренней стены прокладывались отводные канавки для стока дождевых и талых вод. Больше всего споров со стороны атамана и со стороны работников вызвали мои предложения по использованию арбы, запряженной волами, в качестве самосвала.
Арба – широкая телега на двух больших колесах, запряженная парой волов, идеально подходила на роль самосвала. Оглобля арбы очень просто крепилась к ярму волов, ее можно было легко отцепить, отвести волов, снять заднюю створку кузова и перевернуть арбу назад, используя длинную оглоблю как рычаг. Грунт из телеги высыпался, как из кузова самосвала. С другой стороны, копыта волов и колеса будут трамбовать землю не в пример качественней, чем это могут сделать работники. Некоторые, самые сообразительные, мою идею поддерживали, большинство материлось, что им эти арбы на хрен не нужны, они руками и корзинами быстрее сделают.
В этом и проблема демократии. Выбирать и вставлять свои пять копеек лезут все, хотя очень и очень многим лучше было бы не заморачиваться вопросами, о которых они имеют нулевое понятие. Воспользовался тем, что тут у нас не выборы атамана, а производственное совещание. Я как бы выступаю в роли нанимателя, платящего монеты, а поэтому имею право на свои капризы. На этом основании свернул разгоревшуюся дискуссию простым предложением. Кто не хочет делать, как сказано, работает бесплатно. Монеты получат только те, кто делает то, что ему велят.
Атаман обещал обеспечить волов, арбы и малолетних извозчиков. Назначив наиболее сообразительных бригадирами пятерок, а самого сообразительного – своим заместителем, я велел приступать к обустройству временного жилья. После этого начинать выполнение работ согласно намеченному плану. А именно – копать рвы и насыпать стены начинаем у бастионов. Землю возим и разгружаем волами и арбой. По мере роста высоты стен пологие, недосыпанные участки стены, по которым поднимаются телеги, будут смещаться к середине стены между двумя бастионами. Вот эти участки уже придется досыпать вручную, подымая корзины на блоках. Так что показать свою удаль молодецкую в переноске тяжестей руками им еще придется, но не скоро. Года полтора-два будем на телегах возить. Кроме этого, рекомендовал пилить в лесу молодые деревья, которые можно привезти на место и укладывать их в строящиеся стены целиком. Слово «армирование» в данный исторический период еще не вошло в словарный обиход, даже синонимов ему не было, но суть процесса народ понял и одобрил.
Наладив организованный и производительный труд первого отряда, мы на следующее утро отправились вниз по Днепру. За день практически достигли цели, заночевав в месте высадки большей части пассажиров. Отсюда они утром, налегке, в сопровождении пары казаков и тройки моих коней направились в наше село, а мы спустились ниже, к месту впадения нашей речки в Днепр. Там нас уже поджидали семь больших лодок, которые нашлись в нашем селе. Заодно они привезли десять больших бочек ликера. На большее количество у купца не было денег, а в долг я не давал. На лодки нужно было загрузить инструменты, продовольствие, десяток оставшихся работников и с помощью весел и шестов доставить это все добро к месту будущего строительства моей усадьбы.
А место это выбрал в трех километрах от нашей деревни, ниже по течению, напротив излучины ручья, на котором планировал соорудить несколько дамб и водяных колес. Больно у него хорошие размеры и топография подходящая. С моей точки зрения, подходили для этой цели ручьи с водотоком от двухсот до пятисот литров в секунду. При этом у них должны быть участки с топографией, на которых сооружение дамбы высотой четыре-четыре с половиной метра не вызовет затопления значительных площадей, а значит, длина дамбы будет в пределах разумного. Учитывая, что на верхнебойном колесе кпд около девяноста процентов, при диаметре его в три метра мы получаем полезную мощность от пяти с половиной до четырнадцати киловатт, в зависимости от водотока.
У человека, избалованного электрификацией всей страны, в которой он не принимал никакого участия, эти цифры могут вызвать легкую пренебрежительную усмешку. Для сравнения скажу, что средняя мощность взрослого вола – около трехсот ватт. Так что мы будем иметь полезную мощность от восемнадцати и больше волов, которых не нужно кормить, поить и за ними ухаживать. А перекрыть речушку в пять шагов шириной, глубиной по колено – задача непростая, но вполне выполнимая.
Основная часть работников на неделю застряла в селе, где методом народной стройки возводились четыре дома: для Ярослава, Тараса, Степана с Оксаной и Давида. Интересно, это атаман додумался дармовых работников припахать, которым его будущий зятек монеты платит из своего кармана, или будущая невестка подсуетилась? Вопрос риторический. Как ни крути, а Давид мой будущий родственник, помочь ему – моя святая обязанность. Зато под этим предлогом выторговал у атамана отсрочку по изготовлению высокотехнологичных изделий, проходящих под кодовым названием «крутохвостки».
Степан и дядька Опанас откровенно забили на просьбу атамана, полностью поглощенные подготовкой к строительству. Ведь собрать весь материал – лозу, колья, дерево на перекрытие, камыш или солому на крышу и сотни других мелочей – все это было на плечах хозяев, все остальные помогали только грубой физической силой. У меня тоже ни минуты свободного времени не было.
Павла, обоих столяров и нового кузнеца Николая забирал к себе на хутор и планировал построить им жилье рядом со своим. Павел не горел желанием прославить свое имя в сражениях, зато был слегка грамотным и феноменально владел устным счетом. У покойного пана он уже выбился в неформальные управляющие поместьем. То есть ему не платили ни копейки, но все заботы по организации работ в поместье пан спихнул на него. Я предложил ему ту же работу, но с оплатой две монеты серебром за неделю. Это было в три раза больше оплаты простого работника.
– Много платишь, Богдан. Вон хлопцы целый день за плугом ходят, а получают втрое меньше моего.
– Так твоя работа тяжелее. От того, какие ты указы работникам дашь, зависит, будет ли толк от их работы или все без толку день пробегают, а работы – как кот наплакал. Вот, к примеру, ты видел, какие лопаты я смастерил?
– Ясное дело, видал. Дорогая лопата, много железа на нее пошло. Но землю копать справно выходит.
– Сколько больше, чем деревянной лопатой?
– Почитай, вдвое больше твоей лопатой земли накопать можно.
– Так вот, Павло. Ты можешь сказать работнику: «Наноси воды в бочку с реки». Он возьмет ковшик деревянный и будет бегать взад-вперед. За день полбочки не наносит. Можешь сказать: «Вон два ведра с коромыслом, наноси воды в бочку», – он за полдня наносит. А можешь сказать: «Возьми воза, погрузи восемь бочек, возьми ведро и езжай, привези с речки воды», – тут уже за полдня восемь бочек будет. Вот за то, чтобы ты головой наперед думал, как легче и проще работу сделать, плачу я тебе монеты. Будет у тебя душа за дело болеть, а голова наперед думать, как дело сделать, – значит, будет толк от твоей работы. А нет – буду другого на твое место искать.
– То понятно…
– Раз понятно, еще тебе скажу. Вы все, ты и хлопцы, что здесь работают, товарищи мои. Если кто договор выполнять не будет, я могу лаяться, могу с работы ленивого прогнать, но никогда я не буду вести себя с ним как пан с холопами. Увидишь такое – сразу можешь мне в морду дать, не обижусь и в пояс тебе поклонюсь. Но и тебе и другому не дам пана из себя корчить, а товарищей своих за холопов иметь. Увижу – на первый раз в морду дам, а потом со двора выгоню, понял?
– Чего ж тут не понять… но тут все с тебя пример брать будут. Посмотрим, какой ты на деле, а не на словах.
– И еще всем хочу сказать. Хлопцы, у казаков закон простой. Чужое тронешь – петля на шею и на гиляку. Не считайте за обиду, что о том речь веду. Вы меня еще не знаете, а я вас. Поэтому пусть лучше между нами не будет недомолвок.
– У нас, Богдан, такой же закон, как и у вас. Зарекаться не буду. Лихой любого попутать может. Пять год я в нашей ватажке атаман – не было у нас такого, так что дурницами голову не бей.
– Тогда за дело, казаки.
Пока основная бригада помогала в селе, мы тем временем размечали на местности контуры будущих строений и распахивали целину моими цельнометаллическими оборотными плугами. Три пары волов тремя плугами за день работы поднимали около двух гектаров пашни. Четвертая пара волов бороной и приспособой, выкованной батей по моему рисунку, которую я гордо именовал «культиватор», на следующий день выравнивала вспаханный участок. На третий день он засевался. Сперва сеяли овес и ячмень – культуры, не боящиеся заморозков и любящие ранний посев. Народная мудрость «Сей овес в грязь – будешь князь», дошедшая и до наших дней, уже была хорошо знакома местным земледельцам. Затем сеяли коноплю: та ничего не боится – ни заморозков, ни сорняков. Сама кого хочешь задушит. Последним сеяли лен. Всего засеяли гектаров сорок. Больше не стали. Во-первых, дождей было мало, земля подсохла, и сев превращался в лотерею. Пойдет дождь – будут всходы, а на нет и суда нет. Во-вторых, хватало дел и без того.
За суетой два дня пасхальных праздников пролетели, как и не было, едва успел любимую девушку свозить похвастаться уже практически готовым новым большим домом. Оставалось стены поднять еще на метр, перекрыть, крышу поставить и накрыть. Лес и камыш под это дело как раз заготавливали.
Многие недоброжелатели и завистники скажут: «Осталось начать и кончить», – но это будет бессовестная ложь. Ибо каждый беспристрастный судья скажет, что начало уже положено. Мария заинтересованно расспрашивала и бросала на меня влюбленные взоры – большего она себе позволить не могла, находясь под пристальным наблюдением младшего брата, которого атаман не преминул навязать нам в качестве сопровождающего.
Празднуя второй день Пасхи, народ допивал две бочки бражки и бочонок ликера, которые я им выкатил в честь праздников. Они громко приветствовали маленькую хозяйку будущего большого дома веселыми двусмысленными комплиментами, от которых у нее ярко разгорались щеки. Она с радостью согласилась поехать осмотреть засеянные поля, хотя смотреть было не на что: всходов пока не было. Первое поле мы засеяли две седмицы назад, ночи были холодные, всходов ожидали не раньше чем через пять – семь дней.
Говорливый и непосредственный парнишка Богдан, радуясь, что Георгий остался на стройплощадке пробовать с хлопцами бражку, пока батя не видит, сразу начал рассказывать девушке занимательную историю. То ли ее обольстительный вид в коротком кожушке и татарских девичьих шароварах, то ли ловкость, с которой она обхватывала своими стройными ногами крутые бока вороного жеребца, вызвали в голове соответствующий ассоциативный ряд – осталось загадкой, поскольку времени разбираться в случившемся уже не было.
– Знаешь, Мария… – радостно начал он рассказывать свою историю.
Она восторженно рассматривала двадцать засеянных нами гектаров. Полоса черной обработанной земли двести метров шириной и длиной порядка километра отчетливо выделялась на фоне желтой прошлогодней травы остального поля.
– Расскажешь – буду знать.
Она доверчиво положила свою головку мне на плечо и всунула свою узкую ладошку в мою ладонь. Мои уста нашли сладкие вишни ее губ, и время замерло вокруг нас. Хоровод чувств (моих ли?) размыл меня в своем водовороте, и не было ни сил, ни желания бороться с ним.
– Там, откуда мы приехали, есть древний обычай. После весеннего сева муж выводит жену на поле и любит ее там, чтобы богиня плодородия одарила своим вниманием эти посевы. Даже боярина с боярыней заставляли уединиться в шатре на засеянном поле. Язычники. Батюшка наш в церкви запирался, чтобы этого не видеть.
Она смотрела на меня каким-то лукавым хмельным взглядом, в самой глубине которого едва заметно притаилось напряжение.
– Я согласна, бери меня, муж мой, пусть боги даруют урожай этому полю, – просто ответила она, прильнув к моей груди.
«Вот теперь ты, парень, попал», – радостно сообщило мне мое старое «я» из глубин подсознания.
– Маленькая ты еще… – Подхватив ее на руки, я пытался с минимальными потерями выпутаться из практически безвыходной ситуации. – Потерпи еще год, до следующей весны…
– Дурак ты, Богдан, смотри, как бы не жалеть потом. Приехал к отцу дядька Атанас с сыном и еще три ближних родича его, мать говорит, будут меня сватать. – Она обиженно выскользнула из моих рук и отвернулась.
– Убью каждого, кто между нами встанет, тебя убью, если другого выберешь, и свою душу загублю! – Скрипнув зубами, я бросился к коню – мчаться в село, призывать к ответу атамана.
– Стой, навиженный! Ты бы лучше на девок так кидался, как на мужиков. Стал бы отец меня с Георгием к тебе отпускать, если бы у него на уме было мне другого жениха найти.
– Я не хочу так. Как будто ворую что-то чужое. Впопыхах. Ожидая, что вот-вот прискачет Георгий и надо от него прятаться.
– Так пошто бывальщины мне свои бесстыдные рассказываешь?
Она обличающе смотрела на меня, прижимаясь ко мне своим гибким горячим телом – мол, чего ты, дурень, совращаешь невинных девиц, если останавливаешься на полдороге и продолжить боишься? Слава богу, послышался стук копыт. С трудом оторвав ее, прислушивающуюся и прижимающуюся к моему вздыбившемуся естеству, усадил Марию на коня.
– Георгий едет, – объяснил свое поведение ее недоуменному взору.
Вздернув нос, она пришпорила коня, но от меня не укрылась победная улыбка на ее устах. Когда я догнал ее, она грустно взглянула на меня:
– Знаешь, о чем мечтает моя мать? Однажды она мне призналась… Чтобы отцу в бою отрубили ногу или руку, чтобы он уже не мог ходить в походы и всегда был возле нее…
Мария надолго замолчала. Георгий, видя, что мы направляемся к нему, развернул коня и шагом поехал обратно к хлопцам на холм. Когда она подняла на меня глаза, в которых сверкала сталь, мне почему-то сразу вспомнился ее отец.
– Поклянись мне всеми богами, в которых ты веришь, что я не пожалею о том, что возвращаюсь, вместо того чтобы ускакать с тобой сегодня в степь! Поклянись!
– Клянусь, солнышко мое, что никогда ты не пожалеешь об этом. Не бойся ничего.
– Пасха прошла… скоро придут татары…
В суете последних недель забыл, где живу. В строительстве есть какая-то магия. Когда ты видишь, как вырастает из земли строение, созданное в твоем воображении, перенесенное тобой на бумагу в виде плана и воплощенное в натуре благодаря твоему труду, воле, упорству, ты чувствуешь себя творцом, созданным по образу и подобию Творца…
Но через десять дней после Пасхи действительность напомнила о себе. Пришли татары…

Глава 10
Прошла Пасха. Пришли татары

А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
Михаил Лермонтов. Парус

Раздумывая над словами великого поэта и над вероятностью его рождения в результате того, что бабочка ростом метр восемьдесят и весом килограммов семьдесят до сих пор машет крылышками, пришел к неутешительному выводу – этот стих не обо мне. Если на меня, мятежного, и нападала скука, то искал я не бури, а свежего ветерка, ласково наполняющего паруса. А когда приходила буря, то в ней действительно есть покой, напрасно поэт сомневался. Становится все по барабану – сломает, искалечит, унесет… какая разница, если противопоставить слепой стихии тебе нечего, кроме смирения…
Война всегда приходит неожиданно – эту нехитрую истину люди подметили давно. И не суть важно, что ты не сомневаешься в ее приходе и знаешь ее приблизительное начало. Человеку, по природе его, невозможно долго находиться в ожидании беды. Он может собраться на короткое время, но, если ожидание затягивается, неизбежно наступает релаксация.
Что татары появятся после Пасхи – это был секрет Полишинеля: каждый год повторялись нападения, поэтому время спрогнозировать было нетрудно. Как только подсохнет степь, так сразу и жди гостей. Как правило, об их появлении сообщали густые дымы с юго-востока, где в восьмидесяти километрах от нашего села дорога в Крым пересекала Днепр. Это дымили сигнальные костры на казацких вежах, которые стояли на холмах через каждые пять-шесть километров.
Но в этот раз вежи еще не дымили, однако прискакал наш казак из разъезда, контролирующего дорогу и противоположный берег. Разъезд заметил татарскую сотню, переправляющуюся на наш берег. Это вполне могли быть непрошеные гости, собирающиеся нанести визит к нам в село по маршруту Холодный Яр – Змеиная балка. Десятник разъезда послал казака к нам в село с сообщением, еще одного отправил к соседям – атаману Непыйводе, так что нам об этом можно было не думать.
Переправа – дело небыстрое: даже если они будут преодолевать реку вплавь, на конях, без плотов, придется обогреться и просушиться на солнышке, перед тем как соваться в лес. Дорога через Змеиную балку была заметно длиннее, но времени организовать горячую встречу непрошеным гостям, которые, как известно, хуже татар, было мало. А долго раздумывать над тем, как татары могут быть хуже татар, было бы небезопасно для психического здоровья.
Чтобы не пороть горячку, наш хитрый атаман еще зимой велел аккуратно повалить на узкую тропинку одно дерево значительно ниже выезда из балки, на последней трети ее длины. Но повалить так, чтобы не было сомнения в случайности этого события, спровоцированного воздействием комплекса природных факторов, а именно – трухлявостью дерева и сильного ветра. Решат супостаты расчистить тропу или протоптать новую в обход рухнувшего дерева – в любом случае несколько часов им это будет стоить.
Поскольку казаки после Пасхи жили в состоянии боевой готовности, которую современные стратеги громко нарекли бы «оранжевый уровень», уже через час все доступные бойцы ехали в сторону Змеиной балки. Тридцать два взрослых казака и мой отряд, двадцать четыре хлопца. Из них – двадцать два бойца, считая меня с Андреем, и двое казачат, которые будут за конями приглядывать. Соотношение с противником один к двум, но мы на своей земле, мы выбираем место и тактику будущего сражения, поэтому, даже не учитывая отряда Непыйводы, которого ожидали с минуты на минуту, преимущество было на нашей стороне.
Прибыв на место, атаман усилил мой отряд Давидом, Сулимом и Керимом. Назначил Сулима старшим и отправил нас пешим строем в обход, ко въезду в Змеиную балку. Наша задача была – дождаться, пока весь отряд неприятеля втянется в балку, и завалить за их спинами подпиленные деревья. Затем, разбившись на две компактные группы по двенадцать человек, с двух сторон прикрывать доступное нам расстояние. В первую очередь выбивать тех, кто попытается организовывать сопротивление. На убегающих в лес не обращать внимания.
Тропинка, огибающая яр стороной, выводила к основной тропе довольно далеко от въезда в балку и упиралась в неглубокий овраг. Назвать этот объезд коротким у меня язык не повернулся бы, тем более что большую часть дороги мы пробежали легкой трусцой. Учитывая, что у каждого бойца был круглый щит, окантованный железом, два полутораметровых копья, арбалет и десяток болтов, а за плечами скатанная овечья шкура, назвать эту пробежку легкой было бы неуместно. У меня ситуация была заметно хуже. Кроме моего старого арбалета со мной был десятикилограммовый монстр со стальными дугами, лук с колчаном стрел и пятнадцатиметровый аркан (вдруг связать кого-то надо, а веревки нет). К этому прибавим доспех – двадцать килограммов и шлем – килограмма три весом. Короче, обвешан был железом, как новогодняя елка игрушками. Но недаром в свое время озаботился такой деталью, как ремень на каждом арбалете. Теперь мои бойцы носили их за спиной, и одна рука была у каждого свободна, чем не преминул воспользоваться с присущей мне непосредственностью. Намного легче от этого не стало, но, по крайней мере, хватило рук, чтоб унести то, что осталось на мою долю.
Сулим дал команду располагаться в небольшом овражке в стороне от основной тропы и не высовываться. Они с Керимом мельком осмотрелись, объявили, что противники еще не прибыли, и сели вместе с нами отдыхать после быстрого марша. Татары появились где-то через час – сперва передний дозор из пяти человек, за ним, метров через сто пятьдесят, боевое охранение из десяти человек и лишь затем, через двести метров, основной отряд, едущий гуськом друг за другом в одноконь. Замыкал это шествие арьергард из пяти человек. Всего насчитал девяносто два человека, и логично было предположить, что заводных коней и несколько человек охраны они оставили по дороге. Тропинка была узкой, а тащить по ней ненужного заводного коня значило растягивать отряд, который и так компактным не назовешь. Серьезные доспехи были лишь у пяти-шести человек, ехавших в голове основного отряда. Человек двадцать пять – тридцать могли похвастаться кольчугами, остальные были бездоспешные, в набитых халатах. Даже сабля была не у каждого.
Познания татарского военачальника в тактике и его нехарактерная для большинства осторожность мне активно не понравились. Вместо того чтобы ехать в приподнятом настроении мстить нам за все причиненные обиды, этот негодяй подозревал, что его заманивают в ловушку. Для себя твердо решил, что обязательно попытаюсь его убить: не хрен быть таким умным.
Сулим велел нам сидеть здесь и ждать дальнейших указаний, а сам с Керимом и Давидом направился вслед за татарами. К такому стилю руководства я был готов – не первый раз с ним в бой иду. Успел твердо увериться, что больше пяти человек под начало Сулима отдавать нельзя: он просто не знает, что с ними делать.
Как только казаки скрылись из виду, расположил бойцов с одной стороны дороги, с интервалом в три метра, на расстоянии пятнадцати – двадцати метров от тропы. Как у кого получалось. Не ляжет ведь боец на чистую землю, укрытый маскхалатом, надо подходящее дерево либо куст подобрать, – так и выходит, что по линеечке не положишь. Поскольку наши маскхалаты больше подходили к степной окраске, десятники и командиры пятерок получили задачу присыпать своих бойцов листвой и мелкими ветками. Придирчиво осмотрел позиции, поправил мелочи, присыпал листьями командный состав и выставил всем направление стрельбы. Направление не перпендикулярно, а под углом к тропе. Бойцы стреляли не в бок противника, находящегося напротив стрелковой позиции, а в грудь едущему следом. Так и упреждение проще взять, и рана будет посерьезней. В последнюю пятерку выбрал лучших стрелков, разместив их плотным кулаком, через метр-полтора друг от друга. Из них двое стреляли с упреждением, как и все, один в противника напротив, а еще двое – в спины удаляющихся врагов. Таким образом, мы создавали небольшой барьер между собой и оставшимися противниками.
Не забыл я и о психологическом оружии. Лавор, свободно владеющий татарским, должен был громко орать: «Быстрее, быстрее, казаки догоняют!» Поскольку основную боевую мощь отряда мы выбьем первым залпом, оставшиеся пастухи должны были беспрекословно выполнить приказ, раздающийся за их спинами, и передать его вперед по цепочке.
Но еще одна мысль грызла мою больную натуру, придавленную большой жабой. А вдруг кони понесут следом нашу добычу? За что мы боролись, не щадя ни своей, ни чужой крови? Чужой особенно.
– Лавор, вот ты мне скажи. Зачем я взял с собой аркан, если бросать его не умею?
– Да кто тебя знает… В полон небось хочешь главного взять? Вот и взял, чтобы его подраненного связать.
– А что, у него своего аркана не будет? Для такого дела мне мучиться тащить аркан не нужно было?
– Так ты и не мучился, мне его сунул.
– А почему я тебе его сунул – разве мало других хлопцев было?
– Так мне то самому невдомек… у меня, окромя самострела, и лук, и сагайдак со стрелами на плечах, а ты мне еще аркан суешь… вот опять принес и суешь.
– Будет тебе, Лавор, еще одно задание. Как пустим стрелы по супостату, кони не станут, следом за табуном понесут. Добычу нашу унесут. Надо, чтобы ты аркан метнул. Либо коня зааркань, припни его, остальные в него упрутся, либо через тропу, на то дерево захлестни, так чтобы конь грудью налетел на него и стал. Сделаешь?
– Не боись, не уйдут. Сразу остановим.
К этой пятерке я добавил и Андрея. Во-первых, был он не по годам хладнокровным и спокойным в экстремальных ситуациях. Вроде не было у меня еще повода делать такие выводы, но это проявляется и в мелочах, и в характере. За него был спокойным, хоть это его первый настоящий бой: он не запаникует и не даст этого сделать другим. Его единственного я посадил с противоположной стороны тропы на подстраховку.
– Андрей, ты на подхвате. Я знаю, ты трохи по-татарски балакаешь, будешь следом за Лавором кричать и в спины стрелы пускать. Ваша задача, чтобы те, кто захочет назад повернуть, с нами в бой вступить, сразу стрелы схлопотали. А остальные тикали что есть духу. Но первым делом добьешь подранков, кто за зброю схватиться сможет, – чтобы они беды не натворили. Стрелы с той стороны полетят, на тебя никто смотреть не будет. С Богом. Прикрыл я тебя добре, ни одна вражина не заметит.
После этого перешел в голову отряда и заставил первую пятерку поменять бронебойные стрелы на срезни. Если все пройдет так, как я задумал, им и мне придется бить по неприятелю в пластинчатых доспехах. А тут срезень по роже или по ноге значительно предпочтительнее бронебойного болта будет. Еще одну пятерку отвел метров на сто вперед и разместил в засаде на арьергард. Не знал, будет ли он и в каком количестве, но оставлять его без внимания было бы верхом легкомыслия. Тем более что замыкающая пятерка и в кольчугах, и с виду бойцы там подобраны тертые, не молодняк. Таких встречать с разряженными самострелами и демаскированной позицией означало получить неприемлемые для нас потери.
Разместив всех и разъяснив каждой пятерке стоящую перед ними задачу, еще раз повторил всем и каждому:
– Хлопцы, еще раз всем говорю. Если вражина в кольчуге или в халате – бей в грудь. Если на нем доспех пластинчатый – бей в лицо или в ногу. В глаза не смотреть, смотреть на коня, на ногу, на грудь. Как услыхал, что я крикнул: «Бой!» – сразу прицелился и выстрелил. Как стрельнул, за деревом самострел взвел и опять на землю плюхнулся, осмотрелся, подранков добил. Дальше по команде со щитом и копьем к вражине пошел. Первым делом копьем в горло – проверил, что неживой, затем коня припял и добычу снимаешь. Всем понятно?
– Понятно, Богдан! Ты ж нам месяцами это каждый божий день талдычишь. Иди ховайся, не стой тут, как тополь на Плющихе.
Нахватались выражений у командира. Пришлось им придумать, что Плющихой мы называли большое поле возле моего села, на котором росли три одиноких тополя. Не рассказывать же им про улицу в Москве, названную в честь владельца кабака. Тем более что нет такой улицы еще, да и будет ли? Бабочка крылышками машет и надеется в ближайшие сорок лет еще много ими намахать. Но человек предполагает, а Бог располагает. Не будем заглядывать в далекое завтра. Как верно замечено одним непростым человеком, «у каждого дня достаточно своих забот».
За огромными, выступающими из земли корнями старого ясеня простелил овечью шкуру, нагреб на нее кучу прошлогодней листвы, а потом зарылся, проползая ее насквозь к своему оружию. Наступило время одного из двух труднейших действий, сформулированного лучшими умами человечества. Ожидания.
Волновался ли я? Несомненно. Первый бой пятнадцати-шестнадцатилетних пацанов. И вроде обучены они и заточены именно под эту задачу. Неплохо обучены, вплоть до мелких нюансов, таких как: оружие не трогать руками, пока врага не увидел. В лицо ему не смотреть. Если в направлении прицеливания неприятель отсутствует, ищешь цель, находящуюся левее. Не уверен, что поразишь цель, – ждешь, не стреляешь, пока не будет твердой уверенности в результате. Если ты не выстрелил, враг тебя не видит, будет стараться достать твоего товарища, который самострел взводит. Вот тут-то вражина и откроется, и ты его достать сможешь. Эти и многие другие тонкости мы разбирали регулярно: чем дотошней разобраны нюансы, тем меньше нужно думать бойцу. Значит, тем меньше у него шансов совершить ошибку.
Почему я был уверен, что татары не полезут в балку, а вернутся обратно? Не знаю. Больно осторожно вел себя этот отряд. Теперь поставим себя на место казаков, которым поручено деревья подпиленные завалить. Им наверняка атаман дал приказ: «Передний дозор пропустить, как увидите основной отряд – валите деревья». Откуда они могут знать, что второй отряд – это тоже дозор, или, как его называют в мое время, боевое охранение походной колонны? Не могут они этого знать. Не принято в это время два передних дозора пускать. И местность там такая, что не видно, десять человек едет или сто. Пропустили первую пятерку, увидели первого бойца из второго отряда – и надо валить деревья, а то не успеешь. Наверняка атаман разместил казаков в балке, только толку от этого ноль. Связи нет, чтобы предупредить, а как разберешься, что к чему, – так уже не побегаешь. Больно глаз чужих много будет. Плащи-невидимки ведь только в сказках бывают.
Никто не виноват, что мы нарвались на параноика-новатора в военном деле. В лучшем случае казаки завалят всех из этих двух дозоров, в худшем – из второго кто-то и обратно прорваться сумеет. Что сделает командир татарского отряда, обнаружив впереди засаду? Прикажет атаковать ее, не зная ни количества противников, ни как они расположены? В чужом дремучем лесу, заваленном опавшими ветвями и деревьями? Который его противники знают как свои пять пальцев? Лично я уносил бы из такого леса ноги, и чем скорее, тем лучше. Не думаю, что он тупее меня.
Еще предполагал, что тратить драгоценное время на перестройку отряда он не станет. Да и смысла особого нет. В тех дозорах тоже не отборные бойцы собраны были. Пара опытных бойцов и глазастая молодежь. Дозорцы, конечно, не смертники, но что-то общее между ними есть. Поэтому сформирует передние дозоры из пастухов, а задние – из своей гвардии, развернет колонну на месте и двинет обратно на максимальной скорости. То есть быстрым шагом. По-другому на этой тропе не получится.
Что мне делать, если он все-таки перестроится и вновь вылезет наперед с ударным отрядом? Ничего. Действуем по намеченному плану и бьем последние два десятка. По тем же причинам, что и раньше, он не станет ввязываться в бой, а ускорит отступление.
Пока я разыгрывал в голове шахматные партии «за себя и за того парня», время неспешно продолжало свой бег. С момента ухода нашего командира с казаками прошло полтора часа. Додуматься отправить к нам Давида с указаниями у него соображения не хватило. Да и какие указания? Сказано сидеть в овраге – там и сидите, пока казаки воюют. Пора было, по моим расчетам, и татарам обратно скакать, но никого не слышно и не видно. Неужели поперлись в балку? Тогда должен Давид нарисоваться, чтобы мы следом за ними двинулись…
Первыми появились татары. Передний дозор из пяти человек, все со щитами и с луками в левой руке, в правой – стрела, напряженно всматривающиеся своими раскосыми буркалами в сумрак леса. За ними – следующая десятка таких же взвинченных товарищей. Затем – закованная в железо пятерка, ударная тридцатка в кольчугах и на закуску – ватные халаты. Мне оставалось только поменять срезень обратно на бронебойный болт. Чертов новатор военной мысли хладнокровно перестроил свое воинство и в том же построении, в котором шел сюда, организованно отправился обратно. Осталось убедиться, что я недаром оторвал пятерку бойцов и арьергард также присутствует в его боевых построениях.
Услышав со стороны засады на задний дозор подозрительный шум и крики, поймал в прицел последнюю грудь основного отряда, одетую в толстый халат, крикнул: «Бой!» – и нажал курок. Татарин, замыкавший основной отряд, получив болт в правую часть груди, умудрился удержаться в седле, упал на шею своего коня, который пока продолжал свой неторопливый бег. Он еще не умер, но прогноз явно неутешительный. С такими ранами долго не живут.
В пределах моей видимости врагов, пытавшихся оказать сопротивление, не наблюдалось. Некоторые уже свалились с седла, некоторые еще сидели, но опасных телодвижений никто не совершал. В другом конце послышались громкие крики на татарском языке. Если бы не знал, что это орут Лавор и Андрей, никогда бы не признал.
Я по-прежнему лежал на земле, вцепившись в свой второй, тяжелый арбалет. Никак не мог решить, в какую сторону бежать. К пятерке, схватившейся с арьергардом, или к Андрею с Лавором? Пока выбирал, как буриданов осел, между этими двумя направлениями движения, со стороны дальней пятерки, из-за поворота показался конь с татарином в добротном пластинчатом доспехе. Тот отчаянно отстреливался от кого-то невидимого мне, но, несомненно, угрожающего его жизни и здоровью. Был он развернут корпусом влево и назад, в мою сторону смотрел его правый бок и спина. Прикрываясь щитом, он ловко натягивал лук и пускал стрелы, когда громко тренькнула моя пушка. Болт прошил его насквозь и скрылся в теле. Короткий, зараза, как его теперь вырезать? Топора нет, придется кинжалом ковыряться. Разница между энергией в тысячу пятьсот джоулей, которую придавал стреле тяжелый арбалет, и в триста пятьдесят от наших легких самострелов была очень наглядно продемонстрирована на практике. Болт со стальным трехгранным наконечником пробил пластинки доспеха как картон. От удара татарина выбило из седла, конь потащил его, запутавшегося ногами в стременах, дальше по тропинке. Поскольку в крупе коня торчало несколько стрел, далеко он не ушел, остановился, а затем сам повалился на землю. Люди дерутся, а безвинная скотина страдает. Вот он, отвратительный лик войны. Но поскольку мы все с утра были на голодном пайке, мечты о запеченном на костре куске мяса провели определенную пластическую коррекцию в моем сознании. Лик войны в виде погибшей скотины неожиданно приобрел определенную привлекательность.
В нашей стороне все крики и звуки затихли, поэтому, быстро взведя свой старый самострел, я бросился в сторону Андрея, но татары ускакали, не пытаясь развернуться и дать нам бой. Отправив им вдогонку Лавора с тремя бойцами, дал ему указание выдвинуться вслед неприятелю на пятьсот шагов и прислать одного бойца с докладом. Самому занять там позицию и наблюдать обстановку, регулярно присылая бойца с актуальной информацией. Десятникам и их помощникам велел выяснить результаты боевого столкновения и доложить, а бойцов своих отправить собирать и грузить добычу на трофейных лошадей.
Но не судьба мне была сидеть, слушать и наслаждаться результатами своих организационных и тактических построений. Прибежал боец из первой пятерки и передал наказ Сулима явиться к нему. Впопыхах расспросив по дороге десятников и бойцов, чтобы составить общую картину, поспешил к начальству. Начальство зашивало на ноге Давида неприятную резаную рану, нещадно его ругая, а рядом лежал на животе мой боец – живой, но бледный.
– Якого биса ты за ним побежал? Ты что, слепой, не видел, что у него обе ноги подранены и конь весь стрелами утыкан? Куда бы он девался? Чуть в сторону стрела бы пошла – остался бы ты, Давид, без ноги!
– Зато я его с коня ссадил… – оправдывался бледный Давид, морщась при каждом стежке кривой и толстой иглы.
– По правде, так это я его с коня ссадил, но ты мне, Давид, дюже помог. Вражина по тебе стрелы пускал, меня не видел.
– Да не может такого быть, не было тебя там… – обиженно заявил Давид.
– Фряжским самострелом снял. Стрела в нем сидит, доспех насквозь пробила и в тело вошла. Сейчас вырезать пойду. Стал бы я балы точить – мне за то лишней доли не дадут.
– Теперь ты сказывай, что тут натворил! – грозно обратился ко мне Сулим. – Где я тебе велел меня ждать?
– Положили мы девятнадцать вражин, считая этих пятерых с заднего дозора. Двое в лес ушло, без коней. Один, кажись, ранен. Еще двоих подранили, но те ускакали.
– Где они в лес ушли? Покажи, я по следу пойду, – сразу оживился молчавший до этого Керим.
– По тропе, двести шагов, там у хлопцев спросишь. Возьми с собой Андрея – он просился, а я его одного не пустил. Обиделся…
– Не красная девица, обиделся он… ладно, возьму, хлопец справный. – Керим, радостно улыбаясь, припустил вперед по тропе. Что характерно, спросить Сулима ему даже в голову не пришло.
– Ты нам тут зубы не заговаривай! Тебе наказу на татар нападать никто не давал! Без головы остаться хочешь?
– Погоди, Сулим, дай слово сказать. Ты нам велел тут сидеть, я твоего наказа не порушил. Тут мы и сели, куда ты нас привел. Атаман нам наказ дал татар обратно не пускать, если полезут? Дал. Вот мы кого могли, того не пустили. Так что я порушил? Ты наказ из оврага не вылезать давал? Нет. Наказ на татар не нападать давал? Нет. Так чего ты яришься? У меня всего одному хлопцу стрелой щеку и ухо рассекло, да еще вот Николай… Что с тобой?
– В ногу ранили… – почему-то густо покраснев, ответил Николай.
– Не бреши! Это меня в ногу, а тебя в задницу. Оттопырил больно далеко… – заржал Давид, а у Николая от обиды даже слезы на глазах выступили.
– Тихо сиди! – гаркнул на него Сулим. – Герои… один, как козел, без щита за татарином конным гоняется, второму никто не указ, он у нас самый умный, с ним сам Илья-громовержец балакает. Пусть батько решает, что с вами делать, мое дело – доложить… Веди своего подраненного, залатаю, – уже более дружелюбно обратился он ко мне.
– Андрей его уже залатал. На вот, настойка прополиса на хлебном вине, тетка Мотря велела на тряпицу налить, перед тем как рану замотать, и рану промывать ею велела. А сор из избы выносить не надо. Ты атаман, провинился я – назначай мне кару.
– Иди хабар собирай, не стой без дела! Вечереет. Настойка у меня своя есть. Атаман пусть решает… Дал бы тебе нагайкой, да руки заняты…
– «И нагайки нет», – язвительно закончив его мысль, я скрылся с глаз недовольного начальства.
Недовольно оно было в первую очередь собой. Как рассказал мне один из бойцов, сидевших в засаде на задний дозор, история вышла забавная. Видно, наши казаки, увидав, что татары разворачиваются, решили потрепать задних, но не успели выйти на ударную позицию. Большой крюк по лесу заложили. Так получилось, что напали они на арьергард в тридцати шагах от моей засады, где сидела передняя пятерка. Напали неудачно, издали, сняли только одного, еще одного подранили. Третья стрела от пластинчатого доспеха отлетела. Отстреливаясь от казаков, татары подставили спины моей засаде, и те трех подбили, а главаря ранили в ногу. К тому времени пара стрел уже сидела в крупе его коня, да и вторая нога у него была подранена, но конь не падал. Татарин оказался знатным стрелком, Давида спас только аналогичный доспех под накидкой, отразивший две стрелы, а моих ребят – то, что татарин был плотно занят казаками.
В целом я был доволен результатами. Было всего два явных промаха и три несмертельных ранения, еще на одного вражину не нашлось стрелка. В одном месте получилась дистанция чуть больше трех метров, и там на двоих стрелков пришлось три врага. Бывает. Один промах сразу же исправил Андрей, он же добил одного раненого. Одного снял Лавор, двое убежали в лес, еще одного раненого добили после перезарядки. Он пытался уйти вместе с конем, но не преуспел в этом занятии. Зато успел подранить моего бойца.
Самое главное, никто не дернулся раньше времени, что не так просто, когда в двадцати шагах от тебя проезжает сотня врагов и тебе кажется, что каждый из них смотрит именно на тебя. Я, конечно, перед боем дал каждому бойцу по глотку специального ликера с добавкой настойки валерианы и пустырника, которую у тетки Мотри на спирт выменял. Заснуть им адреналин не даст, а от лишних нервов поможет. Теперь смело можно вести их в степь – там мандраж побольше будет: на открытом месте лежать – это не в лесу за толстым деревом, ощущения другие. Но уверенности в собственных силах не в пример больше. Уже проблевались многие, на кровь и трупы врагов посмотрели, это дорогого стоит.
Кстати, я всех своих бойцов предупреждал, что блевать будут. Это естественная реакция организма на слоновую дозу неизрасходованного адреналина, гуляющего в крови, а не тошнота от вида крови и трупов. Мертвых и крови, дожив до пятнадцати-шестнадцати лет, жители этого времени видят в достатке. Люди мрут часто, хоронят всей деревней, грудных детей с собой на похороны таскают. А вот держать нервы в узде, когда смерть в глаза заглядывает, лежать, не дергаться, ждать сигнала к бою – такой опыт у них был впервые. Так что неудивительно, если у многих откат проявился в не очень аппетитном виде. Лик войны омерзителен…
Не дав моим мыслям унестись в просторы философских обобщений, прибежал боец и рассказал, что прибыл атаман и требует меня пред свои ясны очи. Я успел лишь дать указание, чтобы потрошили не только татар, но и убитого коня, резали мясо ломтями, солили и выдали каждому по куску. Голод после боя был просто невыносимый. Организм требовал калорий.
– Рассказывай про свои подвиги, – насупил брови атаман, но рожа довольная – значит, убитых нет. Ладно, рассказывать так рассказывать, меня хлебом не корми – дай что-то рассказать.
– Как пришли мы сюда, батька, велел нам Сулим тут ховаться, а сам с Керимом и с Давидом в дозор пошли. Сховались мы добре, я всем хлопцам наказ дал. Лежим, не высовываемся, как Сулим наказал, а если он объявится из дозора и даст наказ в супостата стрелы пускать, пусть каждый крикнет: «Бой!», чтоб другие знали. Лежим мы в засаде тихо, как мыши, татар не трогаем, всех мимо пускаем, вдруг слышим: с левого краю кричат хлопцы. То Сулим там с казаками в задний вражий дозор начал стрелы пускать. Тут и мы дружно супостата ударили стрелами. Всех вместе девятнадцать вражин порешили, двое в лес удрали, Керим их ловит, двадцать коней целых добыли, одного добить пришлось. Хлопцы его потрошат, сейчас мясца сырого с солью принесут. Голодные все, как волки. У нас троих стрелами задело, Давида крепче всего. Добрый вражина ему попался – лихо стрелы пускал, Давида и Николая подранил. Счастье, что не убил никого.
Атаман смотрел мне в глаза, а я чувствовал, что он с трудом сдерживает смех. Картина произошедшего ему была понятной, но смещение акцентов в моей интерпретации событий не могло его не позабавить. Искусство адвокатов перекручивать действительность еще было неведомо в эту эпоху.
– Сулим, правду он речет или брешет?
– В овраге мы сидели. Велел я им сховаться и не высовываться, а они вон чего учудили…
– Что скажешь, Богдан?
– Перед ликом матери Божьей клянусь. Так дело было. Вышли Сулим с казаками из оврага, к тропе подошли. Я с ними был. Сказал мне Сулим: «Тут оставайтесь. Ховайтесь добре. Без моего наказа не высовываться». В овраге том, батьку, двадцать человек не сховаешь. Сам можешь посмотреть, вон там он. Подъедет татарин, заглянет – и конец нам всем. Поэтому сховал я хлопцев возле оврага, за деревьями. Добре сховал. Сотня татар прошла, никого не заметила. А как начал Сулим стрелы метать, так что, нам смотреть на то надо было? Раз атаман в бой вступил, значит, и ватажка за ним. Ни слова, ни полслова твоего и Сулимового наказа я не порушил.
– Ты, Богдан, дурня из себя не строй. Никто в то уже не поверит. Сам добре знаешь, что самовольничал в походе. За это кара одна – голова с плеч. Будь тут только твоя вина, покатилась бы сейчас твоя буйная головушка и кончился бы твой род, не начавшись. Помни о том, когда в следующий поход пойдем. А на сей раз останешься без добычи и получишь десять нагаек.
– Понял, батьку. Спаси тебя Бог, батьку, за твою доброту и науку. Сколько жить буду, помнить буду и детям своим твою науку передам.
– Ты блазня из себя не строй. А то я и добавить могу – и двадцать, и тридцать нагаек. Иди с глаз моих, пакуй добычу, вертаться пора.
Когда я отошел, атаман начал что-то вполголоса вычитывать Сулиму. Впрочем, что именно, догадаться было нетрудно. Он его атаманом над двадцатью пятью душами поставил, а не старшим дозорцем. Иван Товстый, приехавший с атаманом, сочувственно хлопнул меня по плечу и рассказал, как у них дело было.
Десяток казаков атаман поставил после выезда с балки. Их задача была убрать передний дозор – после того как казаки повалят деревья. Остальные рассредоточились на последних двухстах метрах тропы – от одинокого поваленного дерева до выезда из балки по обе стороны дороги. Вместе с прибывшими под рукой у атамана осталось больше шестидесяти человек, из них больше пятидесяти прятались в самой балке.
Передний дозор татар наткнулся на поваленное дерево и где-то час прокладывал параллельную тропу. Где расположились основные силы татар, чем они занимались, никто не знал. После того как они прорубили дорогу и тронулись к выезду из балки, показалось еще десять всадников, едущих следом. Пока они пробирались возле поваленного дерева, передний дозор уже подъезжал к выезду. Никто не успел подать знака и передать казакам весть о втором дозоре. Поэтому когда они показались на тропе вслед за передним дозором, казаки обрушили деревья. И передний дозор, и следующий десяток сразу же посекли стрелами, практически без потерь, только одного казака клюнула стрела, пробив кольчугу на плече. Но больше никто в балку не полез. Вернулись посланные в разведку дозорцы и доложили, что татары ускакали обратно. Тогда атаман взял Ивана с двумя казаками и поехал искать наш отряд.
– Ты все верно сделал, Богдан. Но так часто в жизни бывает. Сделаешь по правде – а закон казацкий порушишь. Потому и судят казаки всегда по правде, а не по закону. Правду – ее сердцем понимаешь, нет такого закона, чтобы о том словами сказать можно было и другим передать.
– Ага, по правде. По правде меня похвалить надо, а не десять нагаек всыпать.
– Так это кто как ее понимает, правду… по мне, так и двадцать нагаек тебе мало, а атаман всего десять назначил.
– За что?
– За то, что ты молодой, дурной петух! Не понимаешь, что это чудо! Рассказали бы мне такое – ни в жизни бы не поверил! Двадцать шмаркачей лежало, мимо них татарская сотня ехала – и ни у одного рука не дрогнула раньше, чем надо, стрелу пустить, никто не обгадился и не убежал. А подумай головой своей пустой, что было бы, если бы хоть один смалодушничал! Кровью бы все умылись – и не сносить тебе головы! Мал ты еще о правде толковать. Не дорос. Готовься, буду батьку просить, чтобы мне доверил тебе нагаек отсыпать!
Недовольный Иван вернулся к казакам, оставив меня вытряхивать убитого татарина из доспеха и вытаскивать болт к моей пушке. Воистину, язык мой – враг мой…
Мое старое «я» с садистским (или мазохистским?) удовольствием восприняло факт моей очередной публичной порки. А мое новое «я», снабженное мощным логическим аппаратом, раздумывало над тем, каковы шансы нелетального исхода после десяти нагаек Ивана, и не просить ли товарищество проявить гуманность и просто отрубить мне голову…

Глава 11
Преступление и наказание

Возвращались мы с добычей через Змеиную балку. Обходной путь на конях был долог и труден – проще оказалось прорубить и расчистить узенькую тропинку возле поваленных казаками деревьев. Далеко не уехали. Солнце склонилось глубоко на запад, засветло до села было не добраться, да и соседям, казакам Непыйводы, было в другую сторону. Пока добычу паковали, трупы прикопали, время ушло. Будь дело подальше от дома – никто бы трупами врагов не заморачивался. Оставили бы в поле, на потеху волкам и воронью. Но возле дома приучать хищников к человечине категорически запрещалось. А прикопать труп с помощью ножей, сабель и щитов – занятие интересное, но долгое.
Расположились на ближайшей большой поляне: пекли мясо, варили кашу, громко обсуждали мою провину и ожидали гонцов с медом и брагой, которых послали в село сообщить о победе и затариться по этому поводу горячительными напитками. Моя позиция была твердой: я остался за старшего и все наказы Сулима выполнил дословно. Не отступил от сказанного им ни на одну букву. Поэтому никакой вины самоуправства на мне нет. Меня дружно поддерживала моя команда, но старшие казаки склонялись к точке зрения атамана. Мол, хорошо то, что хорошо кончается, но наперед батьки в пекло они никому лезть не позволят. И вообще, Богдан, ты… как много нового и интересного можно узнать о себе, когда люди не стесняются сказать, что у них на уме. И как сильно разнятся оценки меня любимого у разных людей. О том, насколько далеко они находятся от моей собственной самооценки, лучше вообще не вспоминать.
Невольно придешь к выводу, что даже благородная натура казака, работника ножа, сабли и копья, рыцаря степей и полей, не чужда низменному чувству зависти к более удачливому рыцарю. Ничем другим такое несоответствие оценок и количество недостатков, обнаруженных во мне (о которых не имел до сегодняшнего дня ни малейшего понятия), объяснить не удавалось.
Поскольку гонцов послали сразу же после стычки, ждать их долго не пришлось. Атаман отказывался начинать веселье, пока товарищество не придет к консенсусу по поводу моего наказания. Товарищество решило поддержать вердикт атамана – десять нагаек и лишение доли в добыче. Однако вернувшийся к тому времени Керим, притащивший живого татарина, груженного двойным комплектом одежды и оружия, стал возражать.
– Сулим, ты, как самый старый среди нас, скажи – за что казака можно лишить доли в добыче? – задал он провокационный вопрос.
Сулим коротко напомнил присутствующим то, что они и так знали. Лишить казака доли в добыче можно было лишь за то, что он проявил преступную нерасторопность во время схватки, приведшую к потере товариществом части добычи. С моей точки зрения, в сегодняшнем бою сам Сулим идеально бы подходил под свое объяснение. Если бы не моя инициативная работа, товарищество недополучило бы в силу его нерасторопности значительную часть добычи. Но присущая мне скромность не дала вынести эту мысль на обсуждение.
Поскольку моя провина никоим образом к нерасторопности причислена быть не могла, товарищество, почесав затылки, практически единогласно решило ограничиться нагайками. Но обсуждение вопроса с добычей подкинуло еще одну идею, и мне пришлось вновь просить слова:
– Шановное товарищество, не о десяти нагайках хочу вам сказать. Мне Керим каждый божий день по пятнадцать палок отвешивает при всем честном народе. Так что у меня на плечах уже мозоли в палец толщиной. О правде речь вести хочу. Ты, батьку, Сулиму наказ давал деревья завалить, татарам выход на тропу перекрыть, в лес их загнать. Не смог Сулим того исполнить: не полезли татары в балку, пришлось ему самому кумекать, как дальше быть. Также и мне – Сулим велел тихо сидеть, не вылезать, его наказа дожидаться, а сам пошел смотреть, как татары будут в балку въезжать. Боялся, чтобы молодые хлопцы их не спугнули ненароком. А как понял я, что татары назад повернут, так пришлось мне самому кумекать, как дальше быть. Тут многие говорили, подумал ли я, что бы было, если бы татары нас заметили раньше времени. А я спрошу вас, казаки. Сулим с казаками втроем на задних пятерых татар напали. А что бы было, если бы не ударили мои хлопцы татарам в спину, троих свалили, четвертого подранили? Кто мне скажет? А если, не приведи боже, кто-то из казаков свою смерть там бы встретил? Как бы мы вам в глаза смотрели? Сулимовым наказом отговаривались? А если бы я татарина не упокоил, который Давиду ногу посек, вы знаете, куда бы полетела его следующая стрела? Как бы мы тебе, батьку, в глаза смотрели, когда бы ты нас спросил, почему вы, хлопцы, в овраге сидели, когда моего сына татары стрелами секли? На Сулима бы кивали? Нет, братцы. Взяли вы моих хлопцев в поход – так смотрите на них как на товарищей своих, а не как на шмаркачей, которых от татар прятать надо, чтобы, не дай боже, не случилось чего. Вот такая моя правда, казаки. Свою правду я на ваги положил. Теперь вы свою кладите и скажите, чья переважит.
Все примолкли, потому что задет был чувствительный нерв. Принцип «Сам пропадай, но товарища выручай» был для казаков свят. Нарушившего его ждала неминуемая казнь. Моя аргументация была как удар ниже пояса – подлая, но убийственная. Рассматривать прошедшее событие с точки зрения «Что было бы, если бы…» – с моей точки зрения, запрещенный прием, но поскольку ко мне его применили, мне ничего не оставалось, как ответить тем же. Некоторым это очень не понравилось.
– Ты, Богдан, не каркай и беду не накликай! Только за это тебе нагаек дать надо! – Иван, видно, сегодня ни в кого не попал – их там было полсотни казаков на десять татар, – только этим могу объяснить его горячее желание мне всыпать.
Я промолчал. Аргумент был откровенно слабым, а слабый аргумент лучше просто игнорировать. После него в круг вышел Керим.
– Я, казаки, говорить не мастак. Только на Богдановой стороне правда. Чего вы его карканьем попрекаете? Не вы ли перед этим каркали, что бы было, если бы татары хлопцев заметили да всех порубили? Даром ты, Сулим, эту бучу затеял. Богдан доброе дело сделал. А что вместо тебя наказы давал – так ты сам виноват. Нужно было с хлопцами оставаться, а не в дозор идти. Ты, батька, нам показать решил, что для тебя разницы нет, будь то сын твой, или, к примеру, зять будущий, все перед товариществом равны, – так мы то и так знаем. Но не нужно своего карать за то, за что чужого бы похвалил. А вас, казаки, так спрошу. Пусть выйдет сюда в круг тот, кто на месте Богдана в овраге остался бы сидеть и не попробовал татарам хвоста прищемить. Выйдет и скажет нам, что бы он учудил. А мы послушаем.
Мастак не мастак, а речь толкнул убедительную. Видно, хочет оставить за собой монопольное право на избиение моего драгоценного тела. После него взял слово Сулим:
– Подумал я, казаки. Прав Керим. Богданова правда тяжелей моей выходит. Не мог он с хлопцами в овраге усидеть. В глаза бы не сказали, а за глаза все бы их боягузами считали. Так лучше голову сложить, чем с такой славой живым остаться. Был бы я с ними – лучшего бы не придумал. А самовольничал он, потому что понял: будут татары обратно ехать.
Тут голоса, требующие прекратить это затянувшееся обсуждение и перейти к неформальной части торжества, зазвучали с новой силой, но слово взял атаман:
– Тяжелая у Богдана правда вышла, тут ничего не скажешь. Каждый казак так на свете живет – лучше голову свою потерять, чем мысль допустить, что забоялся он боя смертного. Но и Богдану нужно нагаек дать, это и я, и каждый из вас сердцем чует. Раз за ослух не выходит, значит, дадим за то, что старшим казакам пащекует и поваги не выказывает. Снимай кожух, Богдан. Казаки, кто хочет Богдана нагайкой перекрестить, выходи в круг.
Многоголосый хор одобрения такого простого, но неочевидного решения проблемы, и многочисленные люди, рванувшие в круг, наглядно продемонстрировали: атаман правильно угадал скрытые, подсознательные желания значительной части товарищества. А мне даже мечтать не приходится о равнодушном и спокойном отношении к моей персоне со стороны общества.
Как верно заметил гениальный артист в одной из своих многочисленных миниатюр, верхним листочкам солнца больше, но и ветра больше, и снега больше. Хорошо тем, кто в серединке, поэтому, советовал он своим многочисленным зрителям: не высовывайтесь, не выделяйтесь. Ничего, кроме многочисленных неприятностей, это вам не принесет.
Открыл экзекуцию лично сам атаман. В ударе нагайкой, как, впрочем, и саблей, и простой палкой, самый ответственный момент – это соприкосновение орудия с избиваемым предметом. Если в этот миг не протянешь правильно орудие труда, эффект получится близким к нулю. Атаман щелкнул меня нагайкой показательно. Не сильно, но и не слабо, без протягивания удара, снимающего кожу с плеч. Можно сказать, дружески хлопнул по спине. Большинство моих почитателей намек поняли правильно и повторили этот нехитрый маневр, придающий воспитательному процессу молодого казака подчеркнуто дружелюбный, можно даже сказать, юмористический оттенок.
Но тем не менее три кровавые полосы красовались на моей белой домотканой сорочке в конце представления. Три моих самых ярых фана не смогли сдержать своих чувств и выплеснули их на меня. Один из них был моим давним поклонником. Демьян остался верным мне в своей чистой, незамутненной ненависти. Видно, вдова Оттарова ему не дает, а то давно должен был бы поменять отношение к своему благодетелю. Роковины смерти еще не скоро, может, после подобреет.
Насколько мне известны бабские сплетни, баба она видная, но характер скверный, очереди на Оттарово место в ее постели не наблюдается. Так что терять надежду на затухание этого конфликта пока рано. Двое других были мне слабо знакомы. Нет, как их звать, я, конечно, знал. В нашем селе было не так много жителей, чтобы запамятовать чье-то имя. Но кроме этого – никаких дополнительных сведений, а тем более причин столь горячих чувств. Ничего, чай, не последний день живем, поинтересуемся. Зато знаю, кого лучше за спину не пускать, а это дорогого стоит.
Только теперь, заметив, с какой недоброй улыбкой поглядывает атаман на обоих заинтересовавших меня казаков, начал подозревать, что не просто так устроил он это представление. Ибо, в отличие от меня, интересовался он настроениями и разговорами во вверенном ему коллективе значительно больше и чувствовал нерв товарищества значительно тоньше. А поскольку за последние два месяца мой статус как-то незаметно из простого ухажера Марии поднялся до уровня официального жениха, наш заботливый батька решил выявить болевые точки и провести терапию, пока болезнь не приобрела хронического характера. Будет интересно понаблюдать за этим.
Затем в круг привели плененного Керимом татарина, а его поставили переводчиком.
– Если хочешь быстрой и легкой смерти, отвечай на мои вопросы, иначе все равно ответишь, но умрешь в тяжких муках, – таким оптимистичным утверждением, дающим надежду на будущее, начал свою речь атаман.
– Я расскажу все, что знаю, без утайки, если ты подаришь мне смерть в бою, в поединке. Иначе вы не услышите от меня ни слова – я откушу свой язык и плюну его вам в лицо.
– Ты в лесу таким смелым стал? Кто мешал тебе умереть в бою, как это сделали твои товарищи? Им не пришлось об этом меня просить.
Молодой татарин сразу сник, услышав насмешливые вопросы. Затем гордо вскинул голову:
– Я знаю, что покрыл свое имя позором. Поэтому, если хочешь его услышать, обещай мне смерть в бою. Иначе… – Он угрожающе замолк. Негоже воину, как базарной бабе, повторять свои угрозы.
– Не заслужил ты смерти с клинком в руке. Единственный поединок, в котором ты можешь умереть, – бой безоружно до смерти. Выбирай.
– Я согласен. – Татарин был невысок, но коренаст и силен. Это было видно сразу. – Задавай свои вопросы.
– Развяжите ему руки, – приказал атаман и начал спрашивать.
Татарин поведал немало интересного. Главной новостью была информация пленного, что незадолго до того, как их сотня вышла в поход, прибыли в Крым посланники от великого хана Тохтамыша. Они принесли весть, что идет к Итилю Тамерлан с большим войском. Хочет отомстить Орде за многочисленные походы в его пределы. Всем воинам предписывалось отроеконь выдвигаться к ставке хана, на войну с Тамерланом.
Тем не менее набег на литовские земли будет, но пойдет в набег воинов много меньше, чем обычно. Остальные отправятся в ставку великого хана. Объединенные отряды, идущие в набег, по его информации, собирались выдвигаться в поход через четыре-пять дней после них. Поскольку двигаться они будут быстро, могут даже день в пути отыграть. По словам татарина, они ехали не торопясь: берегли коней. Для них было важно успеть переправиться через Днепр до того, как задымят дымами сигнальные вежи.
После того как у атамана закончились вопросы, он обратился к Кериму, стоящему рядом с ним:
– Керим, ты скольких сегодня упокоил?
– Двоих, а третий вот стоит, своего часа дожидается.
– Твой он по праву. Но прошу тебя, Керим, приказать в этом деле не могу: уступи этот бой Ивану Товстому. Он, бидолаха, возле самого поваленного дерева со своим десятком стоял, даже стрелу не в кого ему было пустить. Пусть нам сегодня покажет, как он без зброи биться умеет.
– Ладно, я не жадный… – Видно было, что жалко Кериму такую потеху отдавать, тем более что сам поймал, сам приволок, но просьбу атамана уважил.
– Спаси Бог тебя, Керим. Иван, выходи. Знаю, зол ты на меня, что твой десяток без дела простоял, а потом я не дал вам следом за татарами в погоню кинуться. Покажи казакам, как надо биться. Просим тебя в круг.
– Давай, Иван! Покажи, как наши казаки бьются! – дружно зашумели соседские казаки.
Раздевшись до пояса, Иван вышел в круг. Там его уже поджидал татарин, слегка согнувшись и расставив руки. Мне удалось рассмотреть схватку в подробностях, потому что, по-пластунски пролезши между ногами, уселся на корточки прямо в первом ряду. Народ меня слегка попинал, но пустил.
Когда Иван неспешно приблизился к татарину, тот стремительно бросился вперед, пытаясь взять его в захват. Сместившись чуть влево, Иван поймал своей правой рукой левую руку противника, дернул на себя, одновременно заходя ему за спину. Левая рука Ивана обхватила голову противника, разворачивая ее и прижимая к груди, правая легла сверху.
Казалось, Иван прижал к своей груди голову любимой девушки, но резкий поворот корпуса влево увлек повернутую голову татарина за собой, вывернул ее практически на сто восемьдесят градусов и безвозвратно рассеял мимолетное лирическое наваждение. В шее его противника что-то отчетливо хрустнуло, а отпущенное тело безвольным мешком упало к ногам казака.
В том, как легко и непринужденно Иван лишил жизни человека, была какая-то противоестественная, завораживающая красота, и все мы в едином порыве вскинули руки вверх и закричали:
– Слава!
Затем слово опять взял наш атаман:
– Славный поединок мы увидали, казаки, славно завершил наш брат, видный казак и верный товарищ Иван Товстый нашу викторию. Тридцать шесть вражин легло сегодня в сырую землю и никогда не придут больше незваными к нам в гости. Пью за вас, казаки, все добре бились, но отдельно хлопцам молодым скажу. Первый раз вы с нами в походе, хлопцы. Когда место боя вам назначал, думалось мне, что в самое спокойное место вас поставил. А так все повернулось, что пришлось вам всему татарскому отряду в хвост вцепиться. Славно вы бились. Мало что пока умеете, но главную науку вы уже выучили. Без страха в глаза супостата смотреть и наказа ждать. Ждать и терпеть – вот самая тяжкая наука. А теперь помолимся Богу за то, что даровал нам сегодня жизнь, а врагам нашим смерть. Отец Василий, тебе слово.
Празднество понеслось своей привычной колеей, после короткого молебна в честь победы нашего оружия все набросились на еду и на алкогольные напитки. Пережевывание жилистого мяса (видно, конь был уже старым) способствовало плавному потоку мыслей в моей голове. Тамерлан все-таки двинулся в свой знаменитый «Поход за весной», приведший его в середине июня к берегам Волги.
Татары Тохтамыша, пытавшиеся до этого измотать противника постоянным маневром, будут вынуждены дать бой и потерпят поражение. Спасутся те, кто сумеет переправиться на правый берег. Войско Тамерлана не станет их преследовать, а повернет обратно, чтобы успеть до холодов добраться с добычей в родные края.
Ко мне подсел Андрей, прервав плавный поток моих мыслей.
– Не по правде тебя атаман покарал, – угрюмо обронил он.
Близко к сердцу, видно, приняли мое наказание хлопцы, подослали заместителя со мной поговорить.
– Не бери дурниц в голову, Андрей. Бьют – значит, любят. То такая шутка была, никто меня не бил, а кто бил – так того я запомнил. За одно это я атаману благодарствую.
– Все одно не по правде это, – упрямо повторил Андрей и выжидательно уставился на меня.
Этот взгляд мне сильно не понравился. У хлопцев после такого напряжения откат, все под кайфом и без меда хмельного. В таком состоянии дурные мысли в голову так и прут. А революций нам не надо ни сейчас, ни потом.
– Не о том думаете, Андрей. Ведь за казаками правда. Самовольничал я. Останься с нами Сулим – какой бы он наказ дал?
– Сидели бы в яру до самого конца, а он бы побежал с казаками татар бить. И тебя бы взял: ты – казак. А нам бы носа не позволил из яра высунуть.
– Сам все знаешь. Правильно мне Иван Товстый сказал, что по самому краю мы прошли, Андрей. У него глаз наметанный. Меня только теперь страх взял. Пустил бы кто-то стрелу без наказа – один Господь знает, сколько бы нас там полегло… а ты говоришь, не по правде. Вы с Лавором мои главные помощники. Поговорите с хлопцами, узнайте, у кого стрела мимо прошла, поспрошайте, что он думал, когда команды дожидался, трусило его или нет, как трусило. Вспомни, на двадцати шагах у нас все в яблоко стрелой били, а тут, считай, пять промахов из двадцати. Значит, так била их Пропастница, что в руках самострела удержать не могли. Сейчас меду выпьют – у многих языки развяжутся, а вы слушайте да на ус мотайте. Завтра поговорим. А как в село приедем, сразу все в церковь, свечки поставим и помолимся, что отвели святые заступники беду от нас. Все понял?
– Понял…
– С Богом.
– А ты чего к нам не идешь?
– Приду. Мне нужно атаману слово сказать, жду, когда он один останется.
– Долго ждать будешь…
– Сколько надо.
Андрей ушел, а в моей голове вновь закрутились списки дел и поручений, которые мне нужно успеть за эти день-два, пока не выйдем мы в новый поход. Изредка поглядывал в сторону атамана, но его плотно обступило кольцо старших казаков, полностью закрыв доступ посторонним к его телу. Тем не менее он, заметив мои взгляды, неожиданно сам подошел ко мне.
– Как плечи? Болят? – послышался сзади меня хорошо знакомый голос. От неожиданности невольно вздрогнул.
– Плечи – то пустое, батьку. Злоба людская ранит сильней нагайки…
– Твоя правда… Обиды на меня не держишь?
– Какая обида… спаси Бог тебя, батьку, за науку. Вот теперь сижу и думаю, чем я Макару и Бориславу не угодил, что злобу такую на меня в сердце держат. И ничего не могу понять, батьку.
– А нечего тут понимать. Скажи мне, из-за чего первое смертоубийство на Земле случилось?
– Завидовал Каин брату своему Авелю, что больше привечает отец его и его подарки.
– Зависть – страшное чувство… все равны перед Богом, все равны перед смертью, почему в остальном не равны люди? Почему один умный, а другой дурень? Почему один бедный, а другой богатый? – Атаман выжидательно смотрел на меня, требуя ответа.
– Откуда мне то знать… у каждого своя судьба и свое испытание. Так Бог создал этот мир. Каждый хочет быть богатым и здоровым, а не бедным и больным, не зная, что в монетах нет счастья.
– Спешишь ты куда-то, Богдан… спешишь, людей не замечаешь. Может, и знаешь куда, может, и надо спешить, а другие видят лишь то, что живешь ты рядом, а мимо людей глядишь. Они на тебя добре смотрят, а ты на них нет. Не прощают такого никому, так что думай, хлопец, крепко думай. Кого сегодня заприметил – глаз с них не спускай, а поскольку не дал нам Господь глаз на затылке, спиной к ним не становись. Теперь поведай мне, что дальше будет с Тохтамышем, а то запамятовал я с нашей прошлой беседы…
Поверить в это было трудно – уж скорей он мою память решил испытать.
– Побьет скоро Кривой Тимур Тохтамыша и обратно в свою землю повернет, не будет его разбитую рать догонять и добивать. Не будет у него на то ни сил, ни времени. И ему крепко от татар достанется. Но не успокоится Великий Хан. Дальше будет войска ратить, земли, что отнял Тимур у Орды, под свою руку подводить. Три года будет он украины Тимурова ханства разорять. На четвертую весну придет Тимур с силой великой на Кавказ, все народы, верные Тохтамышу, резать будет без пощады. Войско Тохтамыша сильно побьет, догонять будет побитые рати и добивать. До берегов Днепра будут гнать его конники битых татар. Кто на нашу сторону уйти сможет, тот и выживет. Сам Тохтамыш будет у Литвы защиты просить. Опустеет степь, Дон, Кавказ. И Крым не избежит разорения. Поставит Тимур нового хана, а кто жить захочет – тот ему в верности присягнет.
– А у нас что?
– В Киевском княжестве четыре года тишь да гладь. Крымчаки если и будут появляться, то малыми силами, кусок ухватят и бежать. На севере князь литовский, Витовт, будет биться с братом своим двоюродным, королем польским Ягайлом. Через два года замирятся они – и начнет Витовт всех поместных князей под свою руку подводить. Через три года, осенью, поменяют нашего князя киевского Владимира Ольгердовича на Скиргайла. Тот на следующий год в поход на Черкассы, на казаков пойдет.
– Уверен в слове своем? Не уверен – лучше помолчи, может так статься, что головой отвечать придется и тебе и мне, если слову твоему поверю.
– Что мне открыто, то тебе открываю, слово мое твердое. Надо будет – отвечу головой.
– Добре… Теперь скажи: что с наймитами делать думаешь? Может, в Черкассы их? Там простоя не будет. За тыном переночуют, а возле стен работать будут без опаски.
Жаба, мой тотемный зверь, надавила на грудь так, что слова застряли в горле.
– У меня работа для них в лесу есть, батьку. Простаивать не будут, – выдавил из себя, с трудом шевеля сведенной от возмущения челюстью. Я, можно сказать, ночей не спал, работников разыскивая, а тут и оставшуюся половину забрать хотят. Без хитрого Атанаса тут не обошлось, зуб даю.
– Порядок знаешь? Шуметь в лесу только вечером и ночью позволено. Днем тихо должно быть.
– Все будет, как ты велишь, батьку.
– Гляди, монету тебе платить, не перехитри самого себя. Завтра с утра раненых к Мотре завезешь – с ней они и в лес поедут. Потом наймитов своих в лес спровадишь. Послезавтра после полудня – в поход. До вечера на выбранном месте должны быть. Там и станем татар дожидаться.

* * *

Следующий день прошел в страшной суете. Ох, недаром мудрый народ говорит: «Два раза переехать – все одно что раз погореть». Мать хотела и на новом месте винокурню организовывать, но я стал на дыбы. Не хватало мне, чтобы в походном лагере всей толпой дружно самогон гнали, обсуждая мои производственные секреты. Мать так просто не угомонилась бы, если бы ей батя не напомнил простые партизанские правила: костры палят либо с самого утра, до рассвета, либо после заката. Ни о каком многочасовом технологическом процессе не могло быть и речи.
Надо сказать, в последние годы татары редко заглядывали в наши края. Дело в том, что к нам не вели битые дороги. Нужно было километров пятьдесят идти степью, что существенно уменьшало скорость движения татарского отряда. С другой стороны, в наших краях к моменту появления людоловов все успевали отсеяться и налегке, с остатками припасов, спрятаться в лесах. Народ тут жил боевитый, а рыскать по непролазным лиственным лесам в поисках стрелы, вылетевшей из кустов… такие охотники жили недолго, поэтому и находилось их среди непрошеных гостей крайне мало. Так же как желающих шакалить по брошенным хатам в поисках чего-то ценного. Все татарские загоны рвались на северо-запад, в густонаселенные районы, где еще не все успевали провести весенний сев. Там была высока вероятность захватить ценную и беззащитную добычу.
Тем не менее никто в нашей деревне на авось не надеялся. Собирались быстро: бедному собраться – лишь подпоясаться. С собой забирали только то, что действительно ценно и может служить добычей грабителю. Никто не грузил столов и лавок. Большую часть глиняной посуды тоже оставляли в доме. Уже к полудню следующего дня груженные нехитрыми манатками возы, с привязанной к ним скотиной, потянулись через мост, на ту сторону реки, в леса Холодного Яра. Битая дорога обрывалась где-то посредине маршрута, дальше шли пеша, по тропинке, нагрузив себя и скотину. Чтобы все вынести, приходилось делать несколько ходок. Затем возы разбирались и складировались недалече, а колеса, как самый ценный и дорогой элемент конструкции, уносились с собой.
Своим работникам устроил временный партизанский лагерь на месте зимней вырубки – оно же было местом строительства самой верхней из запланированного каскада трех плотин высотой три с половиной-четыре метра каждая. Пока перевозили на лодке и на своем горбу инструменты, припасы и все необходимое, я объяснял бригадирам технологию строительства плотины. Поскольку мне никогда в жизни не доводилось строить плотин, пришлось творчески переработать технологию бобров и с уверенным видом внушать работникам свои идеи.
– Первым делом изготавливаете большое колотило, которым будете столбы забивать. На четыре руки. Знаете, о чем я речь веду?
– Да кто ж того не знает, Богдан. Кусок бревна по колено высотой, а к нему по бокам четыре палки крепим. Один хлопец столб держит, а двое берутся за палки и колотилом тот столб сверху забивают.
– Значит, подберете столбы, не тонкие, но и толстых не надо. Где-то как нога толщиной. Забиваете их через каждый шаг в дно ручья. Потом два шага отступили и второй ряд забиваете. А дальше просто. Поперек ручья кладете длинные ветки, тонкие деревца. Кладете перед столбами, чтобы они на них упирались, а сверху засыпаете землей. Так, чтобы плотина шириной не меньше четырех шагов была. Землю ниже по течению брать будете. Берега расширять станете сразу за плотиной. Там мы мельницу и пилораму потом поставим. А дальше вам все Павло расскажет, когда желоб деревянный класть и на какой высоте. Он тут без меня старшим будет. Он вам и монеты вместо меня платить будет в конце каждой седмицы, как у нас уговор был, чтобы вы меня не дожидались. Как тут закончите – ниже еще два места есть, где надо ручей городить. Так что без дела сидеть не останетесь. Пока ставьте шалаши, лагерь обживайте, думаю, вам здесь не меньше месяца жить придется.
– А вы когда вернетесь?
– Как татары домой отправятся, так сразу и вернемся, если будет на то Божья воля.

* * *

На следующий день после полудня, дождавшись казаков атамана Непыйводы, мы единым отрядом выдвинулись к месту будущей засады. Сигнальные дымы еще не горели, опасаться было нечего. Наши битые гости, по сообщениям дозоров, в тот же день скрылись на левом берегу Днепра. Выехав по самому короткому пути сквозь Холодный Яр на битую дорогу, мы в приличном темпе зарысили в сторону переправы, где в далеком будущем вырастет город Кременчуг. До выбранной нами балки было километров сорок, но еще нужно в стороне скрытое место для лагеря найти, обустроиться.
Всего собралось нас семьдесят два человека. По сравнению с предыдущей сшибкой – меньше на двенадцать человек. Трое из четверых раненых остались в лесу, да и не только они. Тот поход был обязательным – свои дома защищали, всех мобилизовали, до кого дотянулись. Этот – поход охотников за зипунами: хочу – иду, хочу – в лесу с семьей остаюсь. Прошлая осень была удачной, мои разнообразные сетевые начинания давали нашим бабам неплохой приработок – на бражке, на полотне для маскхалатов, – поэтому и недосчитались мы девятерых казаков. Зато будет кому дозор в летнем лагере нести, за порядком следить.
В отличие от большинства казаков мои хлопцы уже побывали этой весной на месте будущей засады. Там мы дружно поработали, увеличив плотность колючих кустарников на отдельно выбранных склонах. Атаман дал нам наказ исходить из того, что спрятать придется человек двадцать на каждом склоне. Уже тогда он прикинул, что у него, кроме моих пацанов, будет под рукой не меньше пятидесяти конников, поэтому решил значительно усилить наш отряд лучниками.
А это значило дополнительные маскхалаты и дополнительные самострелы. В результате у меня скопился целый арсенал. Тридцать семь обычных арбалетов и мой, фряжский, как его тут окрестили. Маскхалатов и того больше. Сперва Андрей скупил все полотно в селе и в ближайших хуторах. Затем наши хитрые бабы сообразили, что на такую халамиду, которую шьют себе казаки из их полотна, и мешковина сгодится. Открыв мне эту истину и разницу между вышеупомянутыми сортами домотканой продукции, они, напирая на дешевизну мешковины, впарили весь запас этого полотна неопытному покупателю. В результате, после того как все сшили, покрасили, сетки наделали, веток и сена навязали, оказалось в наличии сорок шесть маскхалатов.
Все это стоило немалых денег. Керим с меня брал за каждую двухслойную деревяшку по пять монет серебром. Это было очень по-божески. Самый простой двухслойный лук стоил в Киеве на базаре не меньше десяти монет, но с учетом массовости заказа мне удалось выторговать у прижимистого Керима приемлемую цену. Все остальное дерево стоило мне еще три монеты, хотя возни с ним было не в пример больше. Чтоб выполнить мой заказ, дядька Опанас, кроме Степана, взял еще двух помощников, которым платил по две чешуйки в день. Полотно на халаты стоило монету серебром, не считая всего остального. Крюки, наконечники, окантовка щитов железом, обувь и многие другие мелочи – все стоило денег. Кругом – бегом, в оснащение каждого своего бойца пришлось вложить около двадцати монет серебром.
Но оснащать казаков за мой счет мы с атаманом не договаривались, поэтому, вспомнив госзакупки, отнес шестнадцать самострелов и двадцать четыре готовых маскхалата атаману, потребовав с него за все это богатство двести восемь монет.
– Ты что, Богдан, сдурел совсем, столько монет с меня драть за свои халамиды?
– Так считай сам, батьку. Самострел по десять монет и халамида по две, вот и выходит. И не с тебя я их деру. Ты с казаков, кто их получит, эти монеты обратно вернешь.
– Так не захотят казаки брать…
– Так пускай лежа стрелу из лука пустят и без халамиды в степи заховаются, чтобы не нашел никто. Тогда могут и не брать. Ты им пока так дай, в долг, а с добычи монеты вернешь.
– Хитрый ты, Богдан, чисто жид на базаре, а не казак. Ладно, иди, получишь свои двести монет, как добычу осенью продадим.
И кто из нас, спрашивается, жид? А сформулировал как хитро: «Когда добычу осенью продадим», – читай: «После дождика в четверг». Почему двести, а не двести восемь? Почему с государства всегда так тяжко урвать монету? И ведь откат не предложишь, не та эпоха, не те люди. Не поймут – сразу веревку на шею и на гиляку в качестве наглядного пособия «что такое хорошо, а что такое плохо».
В результате такого хитрого маневра с амуницией удалось добиться того, что приписанные к засаде казаки самостоятельно овладели стрельбой из самострела, сами озаботились болтами, крюком и прочими необходимыми элементами. Со своим оружием каждый обходится не в пример заботливей, чем с колхозным. А прикрыться маскхалатом – дело нехитрое, на месте мелочи поправим.
Весь следующий день после приезда на место засады мы примерялись к будущей позиции. В результате многочисленных споров и дискуссий сложилась следующая диспозиция. Один наблюдатель на вершине ближнего холма. Тридцать восемь стрелков с двух сторон дороги, по девятнадцать с каждой стороны, на расстоянии пятнадцать – двадцать шагов от дороги. Двое лучников, вынесенных на сто пятьдесят метров вперед, и четверо – назад от места засады, подстраховывают наличие переднего и заднего дозора у отряда противника либо просто выбивают вырвавшихся вперед и отстающих. Двадцать пять всадников прячутся в балке, двое следят за остальными нашими лошадьми на месте основного лагеря. Распределив таким образом наши силы, атаман выбрал себе место наблюдателя на холме. Ему решать, кого бить, а кого пропускать. Для этого нужно видеть полную картину.
Ужинали мы на месте нашего основного лагеря, а вот спать нас атаман потащил в балку на месте засады. Дескать, татары ждать не будут, пока мы приедем, спрячемся, а потом обратно коней угоним. И он не ошибся. Костер на вежи, наблюдаемой с нашего холма, загорелся еще затемно. Вскоре он погас, значит, авангард татарский переправился перед рассветом и старается успеть за разъездами казаков потушить максимум сигнальных дымов, пока не рассвело. Мы как раз успели занять подготовленные позиции и тщательно замаскироваться, когда появились первые отряды. Только начинало светать, а они успели тридцать километров от переправы до нашего холма преодолеть. Недаром говорят: волка ноги кормят.
Мы пропускали отряд за отрядом, ожидая команды нашего атамана, но отряды шли слишком плотно, времени на надежную эвакуацию, с его точки зрения, не было. Мимо прошло не меньше полутысячи всадников, пока мы дождались окрика с вершины:
– Готовьсь! Тридцать басурман! Дозоров нет!
Так для меня и осталось загадкой – то ли подбирал атаман отряд поменьше, то ли интервал между отрядами побольше. Время в бою и в ожидании боя течет по-разному.
Роли были расписаны заранее. В голове и в хвосте засады сидело по восемь лучников, четыре с каждой стороны. Соответственно они самострелами в первом залпе захватывали четыре передних и четыре последних цели со своей стороны. С каждой стороны дороги в центре находилось по десятку моих парней, разбитых на две пятерки. Первая пятерка захватывала цели с пятой по девятую, считая с головы колонны, вторая пятерка – с девятой по пятую, считая с хвоста.
Пересекается ли множество целей второй пятерки со множеством целей первой пятерки – этот сугубо математический вопрос никого не волновал. Лишней стрелы на супостата никто жалеть не собирался, тем более что бронебойные болты прекрасно достаются из трупа и пригодны к дальнейшему использованию после переклеивания оперения. Убеждался в этом уже неоднократно.
Себе зарезервировал место в самом центре, напротив посадил Андрея. Мы были свободными охотниками и выбирали цели сами, после первого залпа. Команду подавал атаман с холма, тем самым отвлекая противника на свой одинокий окрик. Мы договорились, что он крикнет: «Ахмет!» Во-первых, очень распространенное имя среди крымских татар, во-вторых, не несет никакой угрожающей информации. Мало ли какой знакомый может сидеть на холме в степи и захотеть перекинуться словом с Ахметом. Обычное дело.
Меня искренне обрадовало то, что все казаки поняли: когда атаман крикнет: «Ахмет», нужно стрелять, а не помогать атаману найти Ахмета. Опечалило, что они переоценили свои математические способности. Считать до четырех умели явно не все. А как согласно кивали, когда я им талдычил, в кого они стрелы пускать должны. Обманули меня, доверчивого…
Порадовали мои ребята: центр выкосили полностью. В ком застрял один болт, в ком два, но результат был стопроцентный. Из четверых задних с моей стороны один остался невредимым. Его нужно было выбить в первую очередь. Пока он с похвальной скоростью закрывал свою грудь щитом, я стрельнул ему в голову, прикрытую шлемом. Из моей пушки можно было стрелять куда угодно. Не убьет – так покалечит. Целил в лоб, а попал в лицо. То, что противник слетел с коня, меня совершенно не удивило. Меня в плечо эта дура толкала отдачей весьма ощутимо, несмотря на свой вес.
Самое трудное пришлось на долю конных казаков, загонявших коней в балку и собиравших трупы. Это оказалось не таким простым делом, и атаман громким матом подгонял их, пугая приближающимся противником.
Как оказалось, он совершенно не преувеличивал. Едва все кони и люди скрылись в поросшей деревьями и кустарником балке – из-за поворота показался следующий отряд. Сколько мы пролежали после этого, мне сказать трудно, но солнце начало ощутимо припекать.
– Больше сорока конных! Но за ними никого! Что делаем? – Видно было, что атаману хочется потрепать этот отряд, тем более что зазор был непривычно велик, но смущала его численность.
– Бьем басурман! – дружно крикнули все.
Я промолчал. Теоретически я был принципиально против нападения на отряд, превышающий по численности количество стрелков в засаде. Война – это не спортивное соревнование, к честной борьбе и к подвигам мы были не готовы. Но практически, как и всех, меня задрало лежать на этом поле. «Авось обойдется», – подумало большинство из нас…
С самого начала все пошло наперекосяк. В отряде оказалось сорок шесть человек. Если бы мы удачно отстреляли первый залп, десять человек под перекрестным огнем растаяли бы как дым…
Не знаю, как можно допустить столько промахов либо перепутать цели, но в результате мы едва уполовинили неприятеля. Расслабленность и долгое ожидание сыграли с нами злую шутку. И осталось нас фактически поровну в скорострельной дуэли лучников. К шестнадцати фланговым лучникам присоединились Андрей, Лавор и я.
Увидев выскочивших из балки им навстречу всадников, татары дружно повернули назад, отстреливаясь от вскочивших казаков. Наши вымазанные землей лица и странные халамиды из травы и веток, безусловно, впечатлили их. Возможно, это, вкупе с отличными доспехами всех наших лучников, скрытых под маскхалатами, спасли многих из нас. Но не всех…
Разворачивая коней и огибая сбившийся в центре табун, оставшиеся в живых татары поневоле вынуждены были слегка заскакивать на горб. Казалось, они несутся прямо на тебя, я пускал стрелу за стрелой, не разбирая в этой мясорубке, где конь, где всадник. Все мои бездоспешные стрелки должны были лежать на земле и не шевелиться, пока лучники добивают оставшихся в живых. Должны были…
У двоих не выдержали нервы, и они вскочили на ноги. «Ложись!» – страшно закричал я, понимая, что уже поздно. Они легли почти сразу. Один поймал стрелу в грудь, второй в спину. Жало стрелы, мертвецки холодное, но обжигающе острое, скользнуло мне по щеке – и щека начала пульсировать в такт с моим сердцем. Что-то теплое и соленое потекло по моим губам, затекая в открытый криком рот, заставляя сглотнуть и закрыть губы. Живые враги как-то внезапно закончились. Мимо пробежал матерящийся атаман, повторяющий, как заевшая пластинка:
– Уходим отсюда на хрен! Все по коням! Уходим отсюда!
С трудом понял, что это касается и меня. Поймав двух лошадей, привел их к моим лежащим на земле хлопцам. Один уже отошел: стрела попала в левую лопатку и пробила сердце. Второй, со стрелой в груди, еще хрипел. Мне пришлось выдернуть стрелу, иначе она мешала бы положить Семена на коня. Это его добило. Предсмертная судорога выгнула тело дугой, он захрипел и затих. В странном отупении, ничего не слыша и ничего не чувствуя, действуя как робот по командам, возникающим в моем сознании, погрузил их трупы и оружие на коней. Закрепил все найденным арканом, подобрал свои железяки и повел двух коней в поводу к балке.
Слух и все остальные чувства вернулись ко мне, когда ставший на моей дороге Сулим прижал мокрую и обжигающую тряпицу к моей щеке.
– Прижми, а то кровью изойдешь! Пусти коней! Иди в балку, там кто-то твою морду зашьет.
Перекинув оба повода в одну руку, прижал смоченную самогоном тряпку к щеке и побрел дальше, ведя за собой свою тяжелую ношу. Сулим махнул рукой и убежал, все суетились, утаскивая трупы коней и людей в нашу балку. Атаман матерился и строил оставшихся конников пройти маршем по полю боя, создать новый рисунок следов, затирая все подозрительные полосы от волочения убитых коней.
В балке мы долго не просидели. Часть табуна сразу погнали в основной лагерь. Оказали первую помощь раненым. Их вместе со мной было восемь человек. Один тяжелый – получил срезнем в лоб, по касательной. Повезло. Наконечник был очень старый, широкий и тяжелый, то ли бронзовый, то ли медный, в виде полумесяца. Самое главное, что он был тупым. Он только пропорол казаку лоб и отправил его в глубокий нокаут. Был бы наточен – снял бы полчерепа. Но и без того состояние было скверным. На лбу вздулась огромная шишка, растягивающая края раны и не дающая ее зашить. Казалось, весь лоб вспух и навис над глазами. Все попытки привести его в сознание окончились безрезультатно. Остальные были подранены полегче, в конечности, но некоторые раны были серьезными и требовали срочной профессиональной помощи.
Трое убитых лежали отдельно. Еще одному лучнику бронебойная стрела попала в лицо и вышла из затылка. Казаки быстро ободрали шкуры с нескольких убитых лошадей и споро соорудили трое носилок, подвешенных между двумя лошадьми. На них уложили раненых, которые не могли держаться в седле. Убитых усадили в седла и связали им ноги под животом и руки за шеей лошади. Остальных раненых, в том числе и меня, усадили на коней, укрыли маскхалатами и отправили шагом по степи по направлению к нашему селу. Заодно напластали нам сырого мяса под седла, чтобы по дороге не оголодали. Ивана Товстого поставили руководителем траурного каравана, и еще четверых здоровых казаков назначили в дозоры. Береженого Бог бережет.
Я не плакал. Просто слезы катились по отмытым щекам, попадали в распухшую, зашитую шелковой ниткой щеку и щипали свежую рану. Приходилось прижимать к ране тряпицу, смоченную в настойке прополиса на самогонке. Обжигающая боль нивелировала прежние ощущения. Проезжающий мимо Иван прошипел мне в ухо:
– Перестань нюни распускать! Казак ты или баба? Никто в том не виноват, и никто того наперед знать не может. Только в бою видно, у кого кишка тонка. Поставь свечку святым заступникам, что не в прошлом бою они голову потеряли, а в этом, когда вся сила в одном кулаке была. В прошлом бою не только сами полегли бы, но и всех вас за собой потянули!
– На солнце долго пеклись, одурели все…
– Все, да не все! Кроме этих двоих, никто головы не потерял и убежать от смерти не пробовал. От нее не убежишь… ей надо прямо в глаза смотреть. А ты сегодня молодца! Смотрел, как ты стрелы пускал. Добре тебя Керим научил. А как ты с тем в кольчуге схлестнулся, так у меня сердце ойкнуло. С десяти шагов друг в друга стрелу пустили. Ты ему прямо в глаз, а у басурмана таки дрогнула рука, лишь морду тебе раскровавил.
– Не помню я…
– Так оно всегда. Со стороны виднее.
Все живо обсуждали прошедшую схватку, даже двое, лежащие на носилках, кричали и размахивали руками. Лишь троим покойникам, раненому, тому, что в коме, да и мне кричать, радоваться жизни почему-то не хотелось…
Мне не давало покоя несоответствие моего чувства прекрасного тому, что наблюдалось у моих товарищей. Лично мне верхом совершенства казалась первая сшибка. После первого залпа на поле одни покойники и редкие выжившие, которые тут же становятся похожими то ли на павлинов, то ли на дикобразов. Такое сравнение приходит в голову от количества стрел, которые торчат из них во все стороны. Вот это красота! А вся эта кровь, адреналин, рана на всю рожу, из-за которой я не могу пожевать мяса, никакого восторга ни в моей душе, ни в душе Богдана не вызывали. Как тут не вспомнить известную народную мудрость: «На вкус и на цвет товарищей нет»…

Глава 12
Некоторые особенности охоты на охотников

Уже вечерело, когда наше объединенное сознание что-то почувствовало. Поскольку это был не первый и не второй раз, когда эти предчувствия оправдывались, пришлось медленно сползать со своей лошади. Резко дергать напухшей щекой совершенно не хотелось. Припав неповрежденной стороной лица к земле, я отчетливо услышал гул. Только приличный табун лошадей мог создавать такой шум.
– Что ты там нашел, Богдан? – типа пошутил один из казаков.
– Лошади. Много. Идут рысью. Скоро догонят.
Давно стала мне понятна простая вещь. Если человек хочет, чтобы его поняли, он говорит коротко и ясно. Если он хочет навешать тебе на уши лапши, предложения его станут длинными и витиеватыми, а в конце его речи ты почувствуешь себя глупым незнайкой – столько неизвестных слов он употребит в своем рассказе. Сам много раз пользовался этим приемом. Прислушайтесь к тому, что вам говорят, – вы сразу заметите разницу. В данной ситуации мне очень хотелось быть услышанным. С вероятностью девяносто пять процентов это были наши казаки. Но в этом случае оставшиеся пять процентов мне казались неприлично большой цифрой, которую проигнорирует только последний болван.
Надо сказать, что все отнеслись к этой новости крайне серьезно. Иван разослал казаков найти поблизости подходящий ярок или балку. Как только что-то нашлось, Иван услал всех раненых гуськом двигаться в нужном направлении, затем казаки, взяв заводных коней, затоптали наши следы и двинулись в другом направлении. Казаков он выстроил лавой и галопом услал вперед прокладывать явный и широкий след, а сам остался на ближайшем холме дожидаться, кто пожалует. Нам было велено сидеть, пока нас не найдут, либо до утра. Утром мне и еще одному легкораненому было велено возвращаться назад и искать следы нашего основного отряда. Затем действовать согласно сложившейся обстановке.
К счастью, девятнадцатикратный перевес сказал свое веское слово, и это все же оказался наш атаман. Он велел нам двигаться по его следам.
– Тут уже недалече, – сказал и ускакал.
Действительно, еще засветло мы приехали в разбитый возле небольшой речушки лагерь. Как объяснил мне Иван, эта речка впадает в нашу, а до дома осталось уже меньше половины пути. Первым делом атаман велел хоронить убитых.
Их положили втроем на холме, лица накрыли красной китайкой. В сложенные на груди руки вместо свечки казаку вложили его саблю, а моим хлопцам – их ножи. Потом каждый рыл землю на свой щит, приходил и высыпал ее сверху на мертвых товарищей. Остановились мы уже в темноте. В вершину рукотворного холма атаман вбил простой деревянный крест, который за это время успели вырубить из двух нетолстых стволов. Их зарубили друг в друга и стянули крест крепкой волосяной веревкой.
– Спите спокойно, казаки. Пусть будет вам земля пухом. Пусть простятся вам все прегрешения и примет вас Отец наш небесный в свои чертоги. Помолимся за усопших братьев наших.
Мы читали «Отче наш», а мне вспоминалось, как радовались они оба, когда все мои безлошадные хлопцы в качестве добычи за нашу первую битву в лесу получили по лошади. Это было всего три дня назад, но мне казалось, что прошло не меньше месяца. Добычи в тот раз было мало, а народу много. Даже седел с уздечками на коне не осталось. На одну долю достался конь без сбруи. Тогда мне пришла в голову мысль подговорить всех лошадных из моего отряда – Андрея, Лавора, Ивана – взять наши доли сбруей и помочь ребятам. Как раз хватило всех снарядить. С этой добычи они собирались рассчитаться с нами, а так вышло, что не нужны уже наши седла и уздечки этим двум хлопцам. Я мрачно думал: скольким еще не придется со мной рассчитываться в конце этого военного сезона?
Этот бесконечный день не хотел заканчиваться. Только присел возле казана с кашей, чтобы наглотаться ее не разжевывая – жевать было очень больно, – как прискакала тетка Мотря, а с ней Ждана и Любава в сопровождении казака. Оказалось, умный атаман сразу после боя отправил гонца отроеконь к нам в село притащить на оговоренное место всех лекарок со всем необходимым.
Мотря со Жданой начали откатывать яйцом тяжело контуженного казака, а Любава быстро рассортировала остальных раненых на две группы – на тех, кому нужно помогать срочно, и кто доживет до утра и так. К немалому моему изумлению, меня определили в первую категорию.
– Никогда бы не подумала, Иллар, что в твой медный котелок может такая разумная думка прийти. Не позвал бы нас – не дожил бы Киндрат до утра.
– Ты, Мотря, думай, что говоришь своим змеиным языком. А то отрежу ненароком. Тебе язык за больными глядеть только мешает.
– Люди добрые, я его похвалила, а он меня так позорит при всем народе. Полдня задницу отбивала, к нему спешила в его очи ясные заглянуть – и что в ответ?
– Хватит балы точить. Видишь крест на горбочке? Трое под ним лежат, и тут восемь подраненных. Не до шуток. А задницу твою могу салом намазать, дюже помогает. Надумаешь – приходи, помогу.
– Так я об том всю дорогу думала. Готовь сало. А приеду – Тамарке расскажу, какие у тебя руки большие да ласковые.
– Тьфу, баба. Проще удавиться, чем тебя переговорить. – Атаман гордо развернулся и быстро ретировался подальше от языкатых ведьм.
Ко мне очередь пришла уже в темноте. При свете факелов Любава всунула мне в зубы кусок палки, ножиком, тоненьким и острым как бритва, сняла крайние швы. Затем начала ковыряться в ране тонкой палочкой, которую она регулярно смачивала самогоном. Слезы катились из глаз, а зубы пытались перекусить твердое дерево, но мучительница не обращала на это внимания. Она позвала Ждану, и они, вставив соломинки в края раны, начали поочередно что-то вдувать туда и отсасывать, сплевывая это кровавое месиво. Мне оставалось держаться и стараться не грохнуться в обморок. С трудом, но у меня это получилось. Уходя, маленькая злюка не преминула уколоть:
– Плачет, как баба, – за что получила подзатыльник от тетки. Фыркнув, она ушла мучить следующую жертву.
– Не обращай внимания. Она тебя любит, и я люблю. Спаси тебя Бог за то, что ты нас к Мотре привез. А нам уже новую хату поставили. Атаман перед Великднем десять хлопцев прислал, они вместе с нашими за седмицу управились.
Если бы у меня в зубах не была зажата деревяшка, тогда, быть может, мне бы удалось преодолеть свою скромность и намекнуть, что без меня там не обошлось. Именно мне принадлежала идея отправки ударного отряда на еще одну новостройку сезона. Но именно в это время Любава накладывала мне дополнительные стежки на рану, формируя деревянными палочками и лопатками более эстетичный вид сшиваемых участков, поэтому мне удавалось лишь шипеть, как змее.
– Ну вот. Сделала, что могла. Порезало тебя до кости, шрам большой будет. Заживет быстро. На таких, как ты, все заживает как на собаке. Но ты не радуйся… чем быстрее заживает, тем быстрее ты в землю ляжешь. За все платить приходится. Видела твою невесту. Красивая девка. Жалко мне ее…
Почему-то вспомнилась мне гуцульская песня, услышанная в Карпатах:

Скрипка би не грала,
Якби не той смичок.
Чоловiк би жiнку не бив,
Якби не язичок.

Мне трудно объяснить, почему среди тихой пустынной степи вспомнилась песня шумного застолья, услышанная среди высоких гор, но, видно, под впечатлением этого воспоминания, выплюнув палку изо рта, прошипел ей на ухо:
– Рот закрой. И впредь головой думай, где что говорить. А то без языка останешься.
– Злой ты, Богдан. К тебе со всей душой, а ты…
– Ага, ты еще полночи мне в ране поковыряйся – так я вообще озверею. Не злись, просто не болтай лишнего, когда рядом полно ушей. Вернусь из похода – построю вам сарай и корову подарю за то, что ты так хорошо мою рожу зашила.
– Не надо нам коровы…
– Корова на хозяйстве всегда сгодится. А деткам вашим молоко надо пить.
– Да кто за ней приглянет, мы ж в разъездах все время.
– Дети и приглянут. Соседи есть, чай, не в лесу живете. Слушай, что я вас попросить хотел. Вы трав целебных побольше заготавливайте. Я вам крепкого вина хлебного привезу, настойки целебные делать будете. Попробуем их в Киеве продать. И вам монета – и мне что-то перепадет.
– Зачем тебе столько монет? Люди говорят, ты уже богаче атамана, монеты в бочонках держишь.
– Слушай больше.

Люди, люди, люди, ну зачем меня тревожите?!
Люди, люди, люди, вы же быть добрее можете…

– Ты чего? Аж лицом поменялся…
– Пустое… про травы не забудь. Мне пора. Вон Андрей стоит, ждет, когда ты меня отпустишь.
– Насобираем. Ты поберегись. Лихое на тебя замышляют. Не знаю кто, не знаю когда, поэтому будь осторожен.
– Спаси Бог тебя, родная… обязательно буду.
Андрей принес мне болт к моей пушке и четыре мои поломанные стрелы, которые я успел выпустить из лука. Вот чем хорош самострел – так это тем, что одним болтом можно десятерых завалить, и он как новенький: подточил, перья наклеил – и готово. А стрелу хорошую и сделать тяжелей, и сломается при первом же выстреле.
– Держи. Твои стрелы. Троих насмерть, четвертая в коня. Про самострел даже не говорю. Кольчугу насквозь и спереди, и на спине. Лучше тебя только Керим, Сулим и мой отец отстреляли. Никогда бы не поверил, если бы сам стрел не доставал.
– Повезло. Близко было, потому и попал.
– Так и мне близко было… а я только одного снял. Второму в щит, третью в коня. Из самострела тоже снял, ну так то не в счет.
– Очень даже в счет, Андрей. Если бы все так стрельнули с первого раза, остался бы живым десяток вражин. Мы бы их враз смели… все были бы живы и здоровы…
– Ты себя не кори. Они наказ порушили. Из-за своей дурости полегли. Нет в том нашей вины.
– Ты еще их родичам это скажи.
– И скажу!
– Ты скажешь то, что я скажу и все скажут. Погибли хлопцы в бою с басурманами. Каждый из них двоих супостатов с собой забрал, а считая сшибку в лесу – троих. Недаром они кровь свою пролили: если бы каждый так помирал, давно бы забыли басурмане дорогу в нашу землю. Братья их вырастут, рядом с нами станут, сестры детям своим расскажут про дядьев, что в землю легли как казаки, а не как дерьмо придорожное. А не согласны со мной – просите атамана, чтобы вам другого ватажника поставил. Поутру соберемся, будем совет держать. А за стрелы благодарствую, должок за мной.
– Пустое…
С утра все хлопцы поклялись, что будут говорить то же, что и я, но высказывали обоснованное сомнение в том, что казаки скажут.
– Пусть казаки говорят что хотят. Мы их товарищи, мы рядом с ними лежали, а кто что сбоку увидал… Так чего он на басурман не глядел и стрел не пускал? За нами правда.
Атаман погнал нас в путь еще затемно. Ехали мы не спеша, таким темпом конь и в темноте найдет, куда копыто поставить. А если и провалится в нору, то ногу выдернуть из опасного места успеет всегда.
– Чего примолкли, казаки? С победой и с добычей домой едем, а что не все – так никто не знает, что лучше: молодым умереть с саблей в руке или старым, немощным, на печи. Да под лай невестки, которая тебя со свету сжить хочет – так ты ей уже надоел. Давай, Богдан, запевай песню, которую ты про себя сложил. Вот же ж молодые, нагайкой вас мало били. Нет чтобы про атамана своего песню сладить – он про себя поет.
– Не могу, батьку, рот открыть, болит дюже.
– То-то тебя не слышно. Только басурманской стреле под силу тебе рот закрыть, нагайкой не получалось. Значит, Андрею слова шепчи, а он пусть поет.
Под мой суфлерский шепот Андрей запел новый хит сезона:

Зеленою весной, под старою сосной
Казак Богдан с любимой прощается.
Кольчугою звенит и нежно говорит:
«Не плачь, не плачь, Мария-красавица…»

Песня просто идеально подходила к эпохе, а энергичное звучание и маршевый ритм с первых же звуков брали в плен неизбалованного литературным и музыкальным творчеством слушателя и больше не отпускали. Тут я не удержался, переборол свою скромность, подъехал к атаману и шепотом напел ему песню, которую сочинил для него. Это были вариации на тему:

Как на правый берег вывели татары
Супротив казаков много тысяч лошадей
И покрылось поле, и покрылось поле
Сотнями порубанных, пострелянных людей…

Искусство – великая сила, в этом мне пришлось убедиться еще раз. Выслушав меня, атаман тихо и задумчиво сказал:
– Ты как омут, Богдан: всех за собой тянешь, до кого дотянуться сил хватает. Я это еще тогда понял, когда ты палку свою из Оттара выдернул. Был бы тот омут темным – давно бы ты в земле гнил, уже и забыли бы все, что был такой хлопец в селе… Но вижу, не под себя гнешь, за товарищество душа твоя болит и рвется. Только другим до того дела нет. Иисус Христос тоже людей за собой тянул, в царство Божие, а кончил на кресте. Не прощают люди тем, кто их тянет. Так он был Сын Божий, а ты кто? Тебе голову снять – что плюнуть и растереть. Не забывай о том, когда думы свои думаешь… Песня добрая, только не ты ее первым петь будешь, а киевские песняры на базаре. Казаки услышат и подхватят. Понял меня?
– Понял, батьку…
– Тогда пришли мне тройку хлопцев своих, дело у меня есть для них.
Двое казаков и мои ребята с ними, взяв из табуна заводных коней, резвой рысью умчались вперед, а мне оставалось в мрачном и сумеречном состоянии духа размышлять над словами атамана.
Самое обидное, что все его слова – это была чистая правда. По каким-то неведомым законам любая система отчаянно сопротивляется малейшим изменениям, насылая массу неприятностей на голову того, кто пытается вывести ее из состояния равновесия. Причем неприятностей с отчетливой тенденцией к летальному исходу.
По большому счету, думать было нечего. Времени, когда основными моими противниками будут инерция и неприятие нового, было катастрофически мало, максимум четыре года. После этого сильные мира сего доберутся до южных границ своих владений и всерьез заинтересуются бесхозными землями, которые они к тому времени получат в подарок от Орды и станут тут формальными правителями.
Тогда сегодняшние трудности, косые взгляды и недобрые замыслы покажутся детскими играми в песочнице. А заботиться общественным мнением – это задача нашего любимого атамана. В конце концов, это же для него и его будущего казацкого удельного княжества мне приходится пахать в поте лица.
Но раздражать публику своими талантами надо меньше, тут Иллар прав. А то поют казаки и думают: а какого хрена тут поется «казак Богдан»? «Казак Иван» или, к примеру, «казак Степан» не менее органично вписываются в размер песни. И они правы. Еще скромнее мне надо быть, чем сейчас, несмотря на то, что это практически невозможно…

* * *

Под такие невеселые думы и въевшуюся в кровь привычку растягивать по дороге тугой лук в качестве тренажера мы добрались до нашего села. Там нас уже поджидал отец Василий, бочонок моего крепкого меда литров на пятьдесят и столитровая бочка бражки. Учитывая, что по семьсот граммов моего двадцатиградусного напитка – для здешней публики это уже доза глубокого наркоза, сто литров бражки были явно лишними.
Но перед попойкой была обязательная часть, состоящая из короткого молебна и долгого дележа добычи. При подсчете долей атаман, как обычно, посчитал на убитых по три доли и по две доли раненым, не способным пойти с нами в следующий поход. Узнав, что в следующий раз атаман планирует удрать от семьи через три дня, прихватив с собой большинство мужиков, Мотря выдала лицензию на продолжение благородного дела сокращения народонаселения лишь троим из восьми: мне и двум легко раненным в руки казакам. Тут попросил слова и вышел в круг один из казаков Непыйводы. Он и задал вопрос:
– Слыхал я, что один из убитых хлопцев стрелу в спину получил. Кто мне растолкует, как это случилось?
Пришлось мне выходить и просить слова:
– Я рядом с ними был. У них наказ был не подниматься: без доспехов они были. Когда на меня трое басурман на конях кинулось, встали хлопцы мне на подмогу. Один копье не успел бросить, как стрелу в грудь получил, второй успел, за вторым копьем нагнулся, как ему стрела в спину вошла. Если бы не они, может, не стоял бы я сейчас здесь. Они стрелы татарские на себя приняли, что в меня лететь должны были. Время мне дали басурман стрелами посечь. Вот как дело было, казак. Растолковал я тебе?
– Я бы хотел еще кого-то послушать, кто видал, как оно было…
– Так ты что, мне не веришь, казак? Может, ты хочешь меня брехуном назвать? Так ты прямо скажи, как есть. А вот что я хочу у тебя спросить. Ты скольких басурман вчера положил? Отвечай, когда тебя спрашивают, не молчи. Мне так сдается, что ни одного. А те хлопцы, что в землю легли, каждый двоих упокоил. Одного в первой сшибке, второго во второй. Чего замолк? Поспрошай еще.
Я подошел к нему достаточно близко, чтобы при желании сделать короткий шаг вперед и влепить ему в рожу. Без хорошего мордобоя решение этого вопроса не проглядывалось. Но оно нашлось. Свое веское слово сказал атаман Непыйвода:
– Демьян, ты спросил – тебе ответили. Выходи из круга. И ты, Богдан, уймись. Раз ты все видел и правду нам сказал, то не прыгай, как молодой петух. Ты славно вчера бился, то все видали, но пора тебе уже от боя охолынуть. Тут товарищи твои стоят, а не басурмане.
– Простите, братцы, если обидел. Не со зла я. А как видел, так и рассказал.
Атаман как ни в чем не бывало продолжил подсчеты, казаки с новой силой включились в оценку полученной добычи, а мою голову полностью захватил сравнительный анализ. Даже самый бедный пастух, шедший в набег, нес с собой ценностей на девяносто – сто монет серебром. Два коня, сбруя, оружие, сапоги, одежда – все это стоило денег. А были отдельные представители крымско-татарского народа, с которых можно было снять ценностей монет так на пятьсот. В среднем каждого раздетого сегодня можно оценить на сто пятьдесят монет. С учетом долей командного состава, раненых и убитых, на одну долю, которую мне выдадут, придется сто десять серебряков. Учитывая, что средний ремесленник за год зарабатывает не больше восьмидесяти, привлекательность разбойничьей деятельности сомнения не вызывает. А помереть можно и от лихоманки, и от несварения желудка. Смерть в данный исторический период была постоянным спутником человека, поэтому особо никого не пугала.
Предстоящие четыре сравнительно спокойных года будут по-своему опасны. Моя бурная производственная деятельность и вынужденное безделье основной вооруженной массы населения будут диссонировать, и относительная гармония может нарушиться. А относительная гармония – это наше все, ибо абсолютная гармония недостижима. Значит, предстоит озаботиться и этим вопросом…

* * *

Пьянка затянулась до глубокой ночи, поэтому в лесу в нашем временном лагере мы появились лишь на следующее утро. Мне впервые пришлось принять участие вместе с атаманом и моими десятниками в нелегкой церемонии уведомления родичей погибшего об их утрате. В селе мы бы заходили в каждую хату, а тут собрали их всех вместе.
– Простите нас, родичи, что не уберегли мы ваших сынов. Полегли они в бою с басурманами, а их души полетели прямо в рай, ибо погибли они, защищая родичей, товарищей и землю, на которой живем. А за это прощает Отец наш небесный любые грехи. Примите от нас добычу, положенную им по закону казацкому. Не вернет она вам ваших сынов, но поможет поднять на ноги их братьев и сестер. А товарищество наше вам в этом всегда опорой будет.
– Пусть Бог вам простит, а мы прощаем, нет в том вашей вины. У каждого своя судьба… – Бабы плакали, а мы поклонились им в пояс и оставили одних с их горем.
Весь остальной лагерь весело шумел, обсуждая удачный и прибыльный поход, мои хлопцы хвастались перед родичами и соседскими девками своей добычей, казаки поопытней снисходительно улыбались. Меня сразу взяла в плен Мария и потащила на медицинские процедуры. Она еще вчера успела узнать у вернувшейся Мотри, что со мной случилось и как нужно меня мучить, ухаживая за раной. Затащив меня в укромный уголок, она начала мужественно обрабатывать чистой тряпицей мою рану, периодически макая ее в небольшой кувшинчик с самогонкой, настоянной на тысячелистнике.
Спасла меня делегация местных гречкосеев, которые сообразили: чем сидеть без дела в лесу, можно у Богдана деньгу заработать. Всего нашлось около двадцати человек, охваченных духом наживы. Пришлось организовывать работы на двух дамбах сразу. Для одной и того количества работников, что было прежде, хватало с избытком. Впрочем, поскольку второе место было всего в трехстах метрах ниже по течению, никаких организационных проблем это не вызвало.
Три дня крутился между стройками и любимой девушкой, решившей поставить на мне некоторые эксперименты на выживаемость под видом лечебных процедур. Обижаться не приходилось: у женщин это на генном уровне. Они сами не подозревают, что все время испытывают своего избранника на прочность. Природе не нужно слабое потомство, и заботу об этом она возложила на хрупкие женские плечи.
Несмотря на это, многое удалось наладить. Кузнецу Николаю дал в помощь нескольких человек. Они стали месить глину с песком, формовать кирпичи и выкладывать их на просушку. Домну ставить, деготь, смолу гнать – везде кирпич нужен будет. Отец с братом тоже обзавелись помощниками для увеличения выжига угля. Столяры делали ульи и рамки по наброскам, которые я рисовал на скорую руку. Благо особого ума не надо, чтоб понять устройство этого домика для пчел. В каждый улей велел положить по паре рамок с воском, немного меда. Ульи установить на четырех кольях на юго-восточном склоне холма рядом с моим будущим домом. Скоро пчелы начнут роиться, может, некоторые рои залетят сами в подготовленные для них места. В это время бортники еще роев не ловили, осмысленного пчеловодства не существовало – хватало того, что давала природа.
Несмотря на увлекательность всех этих дел, через три дня мы выехали в новый поход. Начинался самый интересный и результативный период охоты на татар. Дело в том, что на татарский отряд, не отягощенный добычей, результативно напасть было очень сложно. Не принимая боя, они пытались ускользнуть, а затем обескровить преследующего их противника точной стрельбой из лука, что им удавалось в девяноста девяти процентах случаев, зарегистрированных в истории. Чтобы добиться убедительной победы, татар нужно было заставить принять контактный бой. Зажать в неудобном месте, вынудить штурмовать укрепленный лагерь – либо напасть на татарскую колонну, отягощенную добычей и пленниками.
Вот эту самую подходящую по размеру колонну татар, отягощенную добычей и пленниками, мы и ехали искать. Надо отметить, что наряду с жесткой конкуренцией, которая царила среди вышедших на охоту татарских отрядов, каждый понимал, что в одиночку с добычей обратно не вернуться. Поэтому заранее назначалась точка сбора, где располагался лагерь того мурзы, кто организовал данный набег, а также являлся на это время начальником всех отрядов, вышедших вместе с ним. От этой точки большие отряды рассыпались в разные стороны, по дороге разделяясь на более мелкие. Те, в свою очередь, дробились дальше вплоть до отрядов, состоящих из двух-трех десятков человек.
Три-четыре дня отряды в свободном поиске шерстили максимально большую территорию. Укрепленные усадьбы и замки, как правило, обходились стороной. Затем все отряды с захваченной добычей начинали стягиваться к основному лагерю. Через неделю собранные в кулак налетчики отправлялись в обратный путь, спеша переправиться через Днепр на левый берег и раствориться в степях. Отстающих никто не ждал, поэтому все четко знали, к какому сроку нужно вернуться.
Формально говоря, в настоящий исторический период официально эти набеги числились бандитскими, каковыми они и являлись. Орда была в дружеских отношениях с Литовским княжеством, независимого Крымского ханства еще не существовало. Все происходило полулегально. Поэтому происходящее не идет ни в какое сравнение с тем, что будет твориться здесь лет через шестьдесят, если все пойдет по-старому. Татарские набеги будут докатываться до Кракова, татарское войско – доходить до сотни тысяч всадников. Соответственным будет и количество пленников, угоняемых на невольничьи рынки.
В силу отсутствия центральной власти и бардака на данной территории (в будущем это назовут демократией) о каком-либо организованном противодействии подобным вылазкам не могло быть и речи. Все отсиживались по своим усадьбам – княжеская дружина была мала, чтобы в одиночку противостоять такому количеству всадников. Да и желания особого не имела. Добычу нужно вернуть хозяину, с нищего татарина взять нечего, а стрелу получить – запросто.
Казаки, естественно, ничего никому не возвращали, а добыча их вполне устраивала. Так и получалось, что они были единственными, кто оказывал реальное сопротивление людоловам. Пленников, как правило, отпускали, неженатые казаки могли найти среди освобожденных пленниц себе невест и увезти домой. Молодые хлопцы могли изъявить желание уехать с освободителями – им никто не препятствовал, но о трудностях предупреждали.
За четыре дня мы без приключений доскакали до нынешней Хмельницкой области. Атаман уже имел предварительную информацию, куда нам следует ехать, от нескольких захваченных в плен во время нашего предыдущего боя раненых татар. С ними тогда вдумчиво побеседовали до того, как облегчить их страдания. Мы объехали по широкой дуге основной татарский лагерь, в котором уже появились первые отряды и первые пленники, и километрах в тридцати от него организовали засаду.

* * *

Мы лежим в чистом поле в двухстах метрах от основного места засады, Керим старший, нас пятеро в этом месте, и наша задача – уничтожить либо связать боем передний дозор противника. Каким он будет, мы не знаем. По дороге сюда нам встретился достаточно многочисленный отряд, сабель восемьдесят, так у них полный десяток был как в переднем, так и в заднем дозоре. Тот отряд мы пропустили – не были готовы к бою, еще и места будущей засады не выбрали. Сулим с пятеркой казаков караулит задний дозор, тридцать четыре человека в основной засаде, и два десятка конных подстраховывают нас. Десять спереди и десять сзади. Еще три разъезда по три человека каждый разъехались веером на несколько километров, пытаясь выследить татарские отряды. Они ведь могут и не по дороге идти.
Вокруг – чистое поле. Место никоим образом не подходит для организации засады. Поэтому его и выбрали. Дорога проходит у подножия невысокого пологого холма, на склоне которого сидит наш атаман. Кто-то из переднего дозора татар обязательно выедет на холм, проедется по нему и съедет с него с обратной стороны. Излишне говорить, что об этом подумали, и на его предполагаемом пути чисто.
Команду на начало боевых действий даст атаман. Мы его не услышим, поэтому он подымет над головой короткое копье с привязанным к нему лошадиным хвостом. К сожалению, мест, где можно спрятать десяток конных, в окрестности нет. Им пришлось прятаться прямо в поле, используя любую складку местности. Поле ведь только кажется ровным – небольшие подъемы и впадины в нем присутствуют. Поэтому они от нас далеко, не меньше трехсот метров. Пять с одной стороны дороги, пять с другой. У них самые быстрые кони: их задача – перехватить и уничтожить немногочисленных желающих донести весть о засаде вышестоящему татарскому начальству. Дальние дозоры должны предупредить нас о передвижениях татарских отрядов. Если смогут. На случай, если не смогут, мы и лежим на поле, а не в холодке.
Солнце уже жарит прямо над головой. Мы лежим больше четырех часов. Наконец мой чуткий организм улавливает микроскопические колебания почвы.
– Скачет кто-то. Один. Скоро здесь будет…
Меня, как и всех, разморило на солнце, губы неохотно размыкаются, язык с трудом шевелится в пересохшем рту. Керим долго, секунд пятнадцать, вслушивался, приложив ухо к земле.
– Точно скачет.
Все оживились, надеясь на новости. Ничто так не способствует жажде боя, как многочасовое ожидание на солнцепеке. Вскоре на дороге показался одинокий всадник в странной одежде. Это наш дозорный в маскхалате. Теперь маскхалат был у каждого казака. Атаман по достоинству оценил нововведение и приказал всем, у кого маскхалат отсутствовал, за три дня отдыха изготовить себе комплект. Весит немного, места не занимает, а в засаде и в дозоре вещь крайне полезная.
Дозорный не стал съезжать с дороги: любой след мог стать предметом изучения вражеского отряда. Обремененные добычей и чувствуя свою уязвимость, татары становились крайне нервными и подозрительными. Так, прямо с дороги, он что-то докладывал поднявшемуся атаману. Выслушав, тот высоко поднял над головой бунчук. Это означало, что мы будем атаковать приближающийся отряд. Казак поскакал по дороге в нашу сторону. Керим остановил его:
– Сколько в переднем дозоре? Как далеко они вперед вышли?
– Десяток. Идут одноконь, россыпью. По дороге четверо и по трое по бокам. Шагов сто в сторону каждая тройка заходит. Вы в самый раз лежите. Как раз перед вами будут.
Дозорный ускакал дальше, сворачивая с дороги к одной из пятерок верховых казаков. Нас охватило радостное возбуждение. Каждый еще раз потрогал лук и приготовленную стрелу. Мы трое лежим в двадцати шагах в стороне от дороги, так, чтобы приближающиеся повернуты к нам правым боком. Напротив нас с противоположной стороны дороги еще двое.
– Не пылуйтесь так. Скоро они не будут. – Керим демонстративно опустил голову на руку и закрыл глаза.
А вот это правильно. Наш дальний разъезд был выдвинут на несколько километров вперед. Пешком это не меньше получаса ходьбы. Так и вышло. Минут через двадцать показался передний татарский дозор, сочетавший в себе и оба боковых. Шли шагом, неторопливо. Именно поэтому эти последние минуты тянулись дольше всего. Боковые шли широко, метрах в семидесяти от дороги и чуть вырвавшись вперед. По дороге ехала четверка всадников, один чуть спереди, одетый в кольчугу, шлем и обитый железными пластинами кожаный жилет без рукавов. За ним еще трое бездоспешных, как и шестеро всадников бокового дозора. Все они смотрели вдаль: под ноги пусть кони смотрят. Под ногами ничего крупнее суслика спрятаться не может.
Когда Иллар вскинул вверх бунчук, четверка всадников как раз поравнялась с нами. Мне стало это понятно по движению моих соседей – сам на Иллара смотреть не мог. Одновременно целиться в вожака из самострела и смотреть в сторону атамана было затруднительно. Громко тренькнула тетива моего тяжелого орудия о стальные плечи. В который раз подумал, что нужно с этим как-то бороться, вскакивая на ноги и хватая лук. На тех, что на дороге, даже не смотрел. Из самострела попал, троих бездоспешных есть кому с коней снять. Сразу развернулся и пульнул стрелу в ближнюю боковую тройку. Вслед за ней один за другим пустил два срезня в коней.
Дальнейшее отпечаталось в сознании как отдельные фотоснимки. Упасть на колено и закрыться щитом от летящей стрелы. Татарин на раненом коне переносит огонь на конных казаков. Пользуясь этим, пускаю вдогонку еще одну стрелу, но эта собака бешеная успевает закинуть щит за спину и пуляет в ответ. Между нами уже больше шестидесяти метров. Делаю короткий шаг в сторону, пропуская стрелу мимо. Третий просто скачет и возится с ногой. Это моя вина. В коня не попал, зато попал ему в бедро. Широкой стрелой – это очень страшно. Видно, перетягивает ногу, чтобы кровью не изойти. Мой бой закончился, можно просто посмотреть, как пятеро конных казаков засыпают стрелами двоих убегающих. Но это не кино, это жизнь. Будь дистанция больше – тогда да, могло представление затянуться, а так утыканные стрелами лошади пали за несколько секунд, предрешив кончину своих хозяев.
– Что ты на него уставился? Не стой, работы полно, помогай.
Голос Керима вывел меня из ступора. Стало понятно, что смотрю на свой огромный арбалет, и меня мучает вопрос – заряжать его или так оставить. По непонятной причине найти ответа не этот вопрос мне никак не удавалось.
«Что-то новенькое со мной творится. Поблевать после боя, сомлеть – это понятно и легко объясняется колебаниями давления, адреналина. А тупеть-то чего?» Мысли с отчетливым скрипом вращались в черепушке, а руки пытались выполнять привычную работу. Препинать коней, тыкать копьем в горло тех, кто стонет, и тех, кто тихо лежит, грузить убитых, оружие на коней и уводить по едва приметной тропинке в дальний лес, виднеющийся за полем. Там, на поляне, мы разбили лагерь, там нас дожидались наши кони.

* * *

Без потерь не обошлось. Задний татарский дозор шел плотным десятком по дороге и успел до сигнала атамана проехать засаду Сулима и отъехать от нее метров на пятьдесят. Тем пришлось бить в спину с дальнего расстояния. В результате они сняли с коней всего троих, а семеро бросились наутек. Подранить удалось лишь двух коней. Конники отставали от них метров на сто пятьдесят, и татары вполне смогли бы выкрутиться, если бы удирали прямо по дороге и сохраняли эту дистанцию. Но им пришлось уходить с дороги в сторону, чтоб не повторить судьбы основного отряда, поэтому дистанция с одной из пятерок стала стремительно сокращаться.
Началась жестокая стрелковая дуэль, где на стороне казаков была лучшая броня, а на стороне татар – лучшая подготовка. Эту дуэль выиграли татары. Одного казака убили, одного ранили, и положили всех лошадей. Но победа была пирровой. Пусть казаки сняли с седла лишь одного, но даже относительно целых лошадей у татар не осталось: те начали падать одна за другой, не выдерживая стремительного галопа. Перед тем как умереть, татары взяли с собой еще одного казака из второй пятерки, а двоих ранили. Слава богу, основная засада отстрелялась относительно удачно, там было всего трое раненых. Двое раненых конников пришлись и на нашу сторону.
В итоге мы потеряли десять бойцов. Тяжелоранен был лишь один казак, которому широкая стрела ударила под локоть, разнесла сустав и практически отрезала руку. Чего не доделала стрела, доделал Сулим, отняв острым ножом полруки, залил рану самогоном, а затем прижег огнем. После того как зашили всех раненых, мы похоронили погибших на поле, на ближайшем холме…
Атаман молчал – видно, никак не мог принять решения, что делать. Сработали мы чисто, никто не ушел, за собой все убрали, трупы коней вывезли на волокушах, для партизанской деятельности возможность оставалась. Место засады можно перенести на пару километров вперед, на новое место. В поле остались следы от волокуш – с другой стороны, эти следы и увидеть не так просто, и никого они особо не испугают. Мало ли следов в поле. Но раненых и освобожденных пленников нужно было отправлять домой, а путь неблизкий, одних отпускать опасно. Как-никак больше ста человек освободили, считая детей. Семей двадцать. Разделять отряд тоже не получается: в строю шестьдесят три здоровых бойца, из них двадцать – недоучки, умеющие лишь в засаде лежать и стрелы из арбалета пускать. Отпускать пленников, кто куда хочет, я считал неправильным и атамана в том убедил. Куда они пойдут – без припаса, без оружия? Обратно татарам в руки. А нам работников не хватает. Атаман особо не сопротивлялся, но их дальнейшее размещение по прибытии, жилье и все остальные мелочи повесил на мои плечи.
Не знаю, что бы надумал атаман, если бы уже в потемках не примчался казак одного из дальних разъездов:
– Идет ватажка! Сабель сто или чуть больше. Скоро на ночь станут. Петро с Иваном с них глаз не спускают.
Глаза Иллара загорелись мрачным огнем. Найти место ночлега противника – это большая и редкая удача, особенно если он о тебе не подозревает.
– Сулим, бери с собой Керима и Богдана, мяса сырого возьмите и езжайте к Ивану, пока видно. Немнышапка вас проведет. Шагом езжайте, копыта тряпьем обмотайте. Небо чистое, месяц вполовину сейчас, ночью все добре видно будет. Разведайте, где дозоры, сколько, как службу несут. Как только месяц на заход повернет, мы тебя на месте сегодняшней сшибки ждать будем. Там и решим, как басурман бить станем. Но глядите мне! Спугнете супостата – лучше на очи не появляйтесь.
– Если до сего часа не спугнули, то мы не спугнем, батьку.
Взял с собой старый легкий самострел, тяжелый оставил. Громкий больно, не для ночных дел. Все остальное взял: длинное и короткие копья, сабли мои парные – все взял. Кто его знает, как и чем биться придется. Назад в лагерь не поедешь.

Глава 13
«Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови…»

Этой ночью, переползая с места на место, выглядывая сторожевые посты татарского лагеря, их численность и порядок смены караулов, вдруг поймал себя на мысли, что Керим уже давно не бил меня палкой. И такая непередаваемая гамма чувств сопровождала эту неуместную здесь и сейчас мысль, что просто оторопь взяла: только мазохистских наклонностей мне не хватало на старости лет. Но превалировала, как ни странно, обида – мол, забыл про меня наставник, даже палкой бить перестал, а может, просто рукой махнул на такого ученика. Лишь после этого пробилась здравая мысль – что, может, наоборот, отмечает этим мои несомненные успехи. Да и другие казаки отметили меня за последние бои. Не понимают, что просто психика у меня нарушена, инстинкт самосохранения подавлен. А это не есть хорошо. Природа ничего просто так нам не дает. Отсутствие здорового страха может привести к принятию глупого и чрезмерно рискованного решения. Как следствие – безвременная кончина, не несущая никакой пользы обществу.
Но в последних боях, когда из лука стрелял, хорошо запомнил. Никаких мыслей не было, что враги передо мной, что в ответ стреляют. Никакого страха. Одна мысль была: промахнусь – вновь Керим глянет и улыбнется своей фирменной кривой презрительной ухмылочкой, мол, что с тебя возьмешь, неумеха. Вот что умеет наставник – так это до печенок доставать. Не один я пришел к такому мнению.
Татары несли службу справно. По кругу их лагеря, в котором не было ни одного костра, размещались четыре сторожевых поста, по два человека в каждом. Коней пастись не пустили. Они были припяты прямо в лагере и щипали траву под ногами. Это было нехорошо. Пленные лежали тесной кучей в самом центре, связанные, как и днем. Их окружали тесным кругом пасущиеся кони и спящие прямо на земле татары с оружием под рукой. Но тем не менее во всем этом было два положительных момента. Первый – большинство врагов спало, а значит, в боевое состояние придет лишь через несколько секунд. В реальном бою это очень много. Второй – практически все, не считая дежурных на сторожевых постах, сняли тетивы с луков. Лук очень вредно долго держать в боевом состоянии, да и тетива намокает от утренней росы, растягивается.
Второй положительный момент, с моей точки зрения, был намного важнее первого. Если мы не дадим им возможности натянуть луки, за исход боя можно не волноваться.
Мы с Андреем подобрались к одному из постов на расстояние тридцати шагов и лежим, ожидая сигнала атаки. Им станет сдвоенный крик пугача. Общая наша диспозиция такова. Восемь человек, среди них мы с Андреем, снимают постовых из самострелов. В эту восьмерку атаман назначил лишь троих моих хлопцев – Андрея, Лавора, Ивана. Все трое – дети его казаков. Если бы не острый «кадровый дефицит», думаю, и их бы не взял. Тридцать девять конников атакуют лагерь с четырех сторон, четырьмя неполными десятками. Шестнадцать моих пацанов сидят по двое в восьми точках, окружая лагерь противника. Расстояние между ними девяносто – сто шагов. Их самострелы заряжены широкими охотничьими стрелами, а задача – всадить стрелу в коня убегающего татарина. В том, что такие будут, никто не сомневается. Причем настоятельно внушалось стрелять именно в коня и даже не пробовать попасть во всадника. Нашей восьмерке после ликвидации сторожевых постов предписывалось оставаться на месте. В лагерь не лезть, чтобы не попасть под раздачу, а стрельбой из луков не давать басурманам, пытающимся уйти от честной схватки (назовем это так), осуществить свои подлые планы.
Мои сабли и копья в очередной раз остались на лошади, но ничего не поделаешь. Противник значительно превосходил нас количественно, лишь элемент неожиданности давал нам существенные преимущества. Этот элемент во многом зависел от результатов стрельбы нашей восьмерки. Значит, сабли будут ждать следующей стычки.
Наконец-то слева от меня донеслось долгожданное «пу-гу, пу-гу». Оно как эхо повторилось с трех сторон. Тупой бы не понял, что это сигнал, а не выводок пугачей. Но на мое возражение атаман хладнокровно ответил: «Кто услышит, того вы упокоите, а остальные спят».
С тридцати шагов попасть в ростовую фигуру из самострела так же сложно, как ложкой в рот. Если руки не дрожат, обязательно получится. Двое постовых получили стрелы в грудь и сейчас находились в раздумьях – то ли уже падать, то ли еще постоять. Видимо, они оба пытались крикнуть, чтоб предупредить своих товарищей, но сделать это с пробитой толстой стрелой грудью крайне сложно, и ничего, кроме хрипа, не получалось. Учитывая, что пост был выдвинут от лагеря шагов на пятнадцать – двадцать, чтобы спящие своим храпом не мешали постовым услышать приближение неприятеля, разбудить кого-то такими звуками было проблематично.
Мы с Андреем вскочили на ноги, закинули самострелы за плечи, наложили стрелы на тетивы луков и быстро двинулись в направлении сторожевого поста. Кто-то должен был подменить упавших, да и стрелять по лагерю будет намного ближе. Сзади начал доноситься низкий гул. Даже с обвязанными копытами разогнавшаяся лошадь начинает прилично шуметь. В лагере, где-то слева от нас, раздался какой-то крик, но где именно, нам видно не было. Зато стали видны фигуры спящих татар с нашего края лагеря.
– Твои все справа, мои – слева и прямо перед нами, – сообщил я Андрею, нагло пользуясь своим руководящим положением.
Татары в лагере начали шевелиться, количество орущих стало возрастать по геометрической прогрессии, когда нас обогнала редкая лава казаков, ворвавшаяся в сонный лагерь. Их лошади как были с завязанными мордами, чтобы не ржали, так, бедные, и остались. Что думают о нас эти умные животные, не хотелось даже представлять.
Стрелять было одно удовольствие: ближайшие цели были на расстоянии десяти шагов, причем не обращали на нас никакого внимания – оно было полностью отдано конным казакам. Те кричали: «Православные! Лежите на земле, не вставайте, а то порубим ненароком!» О сопротивлении речь не шла. Каждый проснувшийся татарин в первую очередь норовил вскочить на коня. Затем соображал, что он сам вчера привязал коня ко вбитому в землю колу. Выхватывал саблю, рубил веревку и пытался ускакать подальше от орущих казаков, понимая, что времени у него крайне мало, а сопротивление бессмысленно. В этот момент или еще раньше вступали в игру стрелки, такие, как мы с Андреем, и старались не дать ему убежать.
Схватка затихла так же стремительно, как и началась. Секунду назад ловил девятой стрелой конский бок убегающего, а следующая, десятая стрела, наложенная на тетиву, так и не была использована. Засовывая ее обратно в колчан, машинально пересчитал оставшиеся стрелы, убеждаясь, что не сбился со счета в суматохе боя. Семь из них попали в татарское тело, две – в коней: далековато было, во всадников стрелять не рискнул.
В татарском лагере уже суетились спешившиеся казаки, радостно перекликающиеся друг с другом. Слева раздавался зычный голос атамана, вносящего порядок в суету. Вскоре пятерка казаков куда-то целенаправленно ускакала – нашел им атаман какое-то новое занятие. Не успел порадоваться за товарищей, как услышал вездесущий громкий голос:
– Богдан, Андрей, светает уже. Берите коней и по следам пройдите со своей стороны. Може, где нехристь подраненный лежит, подмоги дожидается. Так помогите ему до пекла побыстрей добраться. Хлопцев своих в лагерь отправь, а то сидят в поле как мыши, показаться бояться.
– Ничего мы не боимся, наказу не было, – раздался обиженный голос шагах в семидесяти от нас. Мы дружно рассмеялись.
– Молодцы, хлопцы! Добре воевали. Передай мой наказ: всем идти добычу паковать.
Хорошо, что многих убегающих мне удалось прямо в лагере достать, пока они не разогнались, а то бы пришлось нам полдня их по полю собирать. Поговорив с ближайшими от нас тремя парами стрелков последней линии, выяснили, что в нашем секторе поисков проскакало пять наездников. Все кони, по словам ребят, получили стрелу в бок. Один даже свалился после этого. Татарин тоже свалился. Когда все затихло, они в него шагов с двадцати стрелу всадили. Даже не дернулся.
Это радовало. Фронт работ сократился сразу на двадцать процентов. Ни моих, ни Андреевых стрел в трупах лошади и наездника не было. Лошадь поймала болт прямо в сердце, поэтому сразу кувырнулась через голову. Татарина то ли о землю приложило, то ли лошадью прижало во время падения. В нем тоже только болт от самострела торчал.
Чем-то наше задание напоминало охоту, поэтому взял с собой взведенный самострел. Как-то спокойнее себя чувствуешь. Андрей ехал с наложенной на тетиву лука стрелой. Мы начали бороздить наш участок поперек, пытаясь найти следы. Практически сразу мне стало понятно, что следопыт из меня слабый. Андрей тоже чувствовал себя в этой роли неуверенно, но след нашел первым. Крови видно не было, но идущий галопом конь рвал копытами землю, его следы были заметны. Естественно, мы пошли по ним.
С каждой минутой видимость улучшалась, рассеивался легкий туман, а наше занятие перестало мне казаться безнадежным, как это было вначале. Андрей тропил след, а мне все больше приходилось крутить головой – не притаился ли где злой татарин, желающий отомстить своим обидчикам. Именно поэтому мне удалось увидеть странное темное пятно в стороне, в ста пятидесяти шагах от нас. Это оказалась раненая лошадь. Она умирала, но была еще живой. В ней торчала Андреева стрела и болт от самострела. Поэтому и не ушла далеко. Рядом с ней – никого. Андрей полоснул ее саблей по шее, а мы вернулись на наш старый след, настороженно вращая головами. Вскоре следы стали неразличимы, но мы продолжили двигаться в том же направлении. Ясно, что лошадь резко сбавила скорость, поэтому следы копыт стали невидимы на твердой целине. Вскоре мы ее увидели спокойно щиплющей траву. Рядом лежал ее бывший хозяин, сжимая в кулаке уздечку. Андрей издали пульнул в него стрелой и попал. Видно, надоело стрелу в руках так долго держать.
Стрелял из лука он заметно лучше меня, а в бою все было наоборот. И стрел я больше выпускал, и попадал чаще. Он не преминул похвастаться сразу после этого боя:
– Шесть стрел пустил! Ни одной мимо! Троих снял, четвертый со стрелой ускакал, но я ему лошадь подранил. И еще одному в коня попал! А ты как?
– Девять.
– Чего девять?
– Девять стрел пустил.
– А завалил сколько?
– Семерых.
– Брешешь…
– Оно мне надо? Вернусь стрелы собирать – сам увидишь.
Андреевы слова подтвердились сразу, как только мы подъехали к лежащему татарину. Извлеченные Андреем обломок первой стрелы и целая вторая неопровержимо указали на него как на автора этой композиции.
– Мой! Это тот, которого я подранил!
Я не стал напоминать, что, по его словам, и лошадь должна быть с его стрелой. Так даже лучше. Целая лошадь намного ценнее раненой. Быстро освободив мертвого от ненужных ему, а нужных нам вещей, мы продолжили поиски. Остались две раненные мной лошади. Исходя из формальной логики, искать их нужно было правее того курса, по которому мы двигались. И действительно, через несколько минут, выехав на очередной горбок, мы увидели на поле характерное темное пятно. Местность хорошо проглядывалась до самого леса, а второго пятна на ней не было. Тому могло быть много причин, но ни одна из них не сумела бы меня заставить продолжать поиски в лесу, где могло находиться минимум трое татар, питающих к нам сугубо отрицательные чувства.
– Цепляем лошадей и вертаемся. Доложим атаману – пусть решает, как быть дальше.

* * *

Как выяснилось, улизнуть удалось почти десятку татар, а некоторым из них даже на здоровых лошадях. Атаман послал пятерку организовать заслон на дороге в основной татарский лагерь, но всем было понятно: рано или поздно весть о наших деяниях дойдет до высшего татарского руководства. Реакцию его тоже спрогнозировать несложно. Об этом атаману открытым текстом сказали несколько пленных, взятых нами в этой сшибке. Выбраны они были по простому принципу: им единственным на ночь растянули небольшой шатер.
Так вот, они заявили, что как только мурза с труднопроизносимым именем узнает об этом подлом, бесчестном нападении – нас всех сразу и зарежут. Поскольку это было второе предложение, которое произнесла троица пленных, а в первом они поклялись, что их тушки можно обменять на сотню лошадей за каждую, атаману пришлось лишь криво усмехнуться. Цена пленника с отрезанным языком могла быть существенно ниже, и приходилось наступать на горло собственной песне. Но к смыслу сказанного атаман отнесся на полном серьезе.
– Друже Георгий, – обратился он к Непыйводе, – будет тебе дело молодецкое. Возьмешь с собой два десятка. Десяток своих и десяток моих казаков. Не спорь! Я сказал, десяток моих и десяток своих. По два заводных коня возьмешь каждому, с припасом и зерном для коней и скотины. Со стада пятую часть скотины отдели. Как найдется ручей добрый – так и разойдемся мы с тобой. Тебе за собой татарскую погоню вести. Днем и ночью идти будешь, скотину за собой на налыгаче тащить. То ты и сам добре знаешь. Уведи их подальше, друже. Как догонят, брось скотину и убегай, но два дня ты нам дать должен. Иди.
Мы разошлись с атаманом на первом же ручье, который нам повстречался. Он гуськом повел вверх по ручью свою необозримую колонну из трехсот пятидесяти коней, на каждом из которых кто-то сидел, а часто и не по одному: каждая баба еще по ребенку рядом с собой имела. За конем на веревке тащили что-то из скотины. Всю дорогу до ручья мы шли сзади, уничтожая на влажных участках их следы и натаптывая свои, часто заставляя коней и скотину топтаться почти на месте, двигаясь медленно, искусственно увеличивая плотность.
Дальше пошли сами, тщательно уничтожив любые намеки на разделение отряда, потратив на это лишний час. Шли широко, не менее двенадцати – пятнадцати коней в ряд. Скотину тащили на веревке, не скрывая следов. Шли мы на юго-восток, пытаясь выдержать условное направление на Черкассы. Атаман пойдет прямо на юг, затем свернет на восток, так чтоб выйти степью прямо к нашему селу.
Шли шагом, но практически без остановок. Остановились в жару на два часа, дали коням и скотине попастись, подкормили зерном. Дальше шли без роздыху до самого утра. Спали на конях. Конь идет шагом, укачивает. Ляжешь ему на шею и спишь вполглаза. Главное, на землю не свалиться. Потом опять на два часа остановка. На остановке не отдохнешь. Нужно хворосту насобирать, костры развести, имитировать остановку большого каравана. Захромавшую скотину безжалостно резали. Вторые сутки повторили первые. Мы шли и шли, делая две короткие остановки, тщательно натаптывая вязкие грунты возле бесчисленных весенних ручьев, часто уже пересохших, но отличающиеся от твердой целины мягкой почвой.
По всем расчетам выходило, что, если за нами пустили погоню, а в этом не сомневался никто, догнать нас должны на третий день. В лучшем случае на наш след они стали вчера утром и за световой день пройдут полтора наших суточных перехода. Мы достаточно часто меняли направления, поэтому в их распоряжении только световой день. Вечером и в утренних сумерках они вынуждены остановиться. Зато остальное время двигаются не в пример быстрее нас.
На третий день Непыйвода остановил нас чуть раньше полудня на лугу возле небольшого ручья.
– Все, братья, отпускай скотину. Отмучилась, бедная. Два дня, как обещали Иллару, вели мы за собой погоню. Чую, близко они уже. Вместе нам не уйти. Будь у нас полдня в запасе – можно бы было разом скакать, и то… Разойтись нам следует, дальше по одному пойдем. Татары след потеряют. У нас по два заводных коня. В спокойной скачке им нас не взять. По одинокому следу галопом не помчишь. И на рысях одинокого следа не углядишь. А там – как Бог даст. Отдыхайте, казаки, и землю слухайте. Как гул татарских копыт услышим, так и разъедемся.

* * *

В ту ночь Аслан проснулся по нужде и побрел к своему коню. Тот не обидится, что он возле него землю покропит. Потянется к хозяину мягкими губами, выпрашивая угощения, хитрец. Под утро стало холодно и сыро, возле земли лег легкий туман. Где-то вдали закричал пугач. Ему отозвались еще три. «Откуда столько пугачей в поле?» – мелькнула здравая мысль в сонной голове, но организм требовал сконцентрироваться на более насущных делах. Уже подтягивая штаны, Аслан услышал низкий гул, который он, выросший с табунами коней в степи, ни с чем перепутать не мог.
– Тревога! Кони идут! – Он кричал, одновременно освобождая коня, привязанного к воткнутой в землю пике, сматывая веревку и пытаясь быстро пристегнуть седло.
Аслан был не новичок, он третий год ходил в набеги – без этого никак не собрать подарков на бакшиш родителям невесты, не собрать собственного стада: семья большая, а овец мало. Но раньше, в прежних набегах, никто на них ночью не нападал. И днем никто не нападал. Уважаемые воины, ходившие в набеги не меньше десяти раз, о ночных нападениях не рассказывали. Рассказывали, что гяуры трусы, умеют воевать только с высоких стен.
Он кричал, а его руки пытались выполнить все действия, которые они совершали каждое утро. Если бы у него было время подумать, может, он бы стал их совершать в другом порядке, а часть из них вообще упустил. Когда из утреннего тумана показались стремительно несущиеся всадники и он схватился за лук, пришло понимание, что седло – не самое необходимое воину. Есть вещи поважнее. Но времени исправить ошибку уже не было.
Пришпорив коня, он бросился с копьем к ближайшему всаднику, уже оставившему свое копье в теле Асланова родича и саблей срубившему Мамеда. Злая стрела, вылетевшая из темноты, ударила Аслана в плечо, заставив выпустить копье и нырнуть за корпус коня. Проскочив в просвет между нападавшими, он погнал коня в темноту, подальше от стрел и сабель. Никому помочь он бы не смог – правая рука не слушалась. Рядом вновь свистнула стрела, напомнив: еще ничто не закончилось. Аслан резко повернул коня в сторону и помчался дальше, уже слабо понимая, в каком направлении он скачет. Сейчас это было не так важно. Постепенно звуки схватки стихли вдали, он перестал гнать коня, перейдя на спокойную рысь.
Быстро светало. Погони не было. Оглядевшись с ближайшего холма и убедившись, что вокруг никого, Аслан остановился перевязать рану и осмотреть лошадь. Бронебойная стрела навылет пробила плечо и его овечий кожух. Скрипя зубами от боли, он обломал оперенье и часть стрелы до плеча. Попробовал левой рукой вытаскивать из раны оставшуюся часть, но ничего не получалось. Пальцы скользили по мокрому от крови древку, не хватало пространства для рывка. Аслан нашел тонкий ремешок, привязал сзади к торчащему из плеча древку, так чтоб узел уперся в вылезший наконечник. Другой конец прикрепил к седлу. Стиснув зубы, рванулся вперед, вырывая стрелу из тела. Теплая кровь с новой силой потекла через открывшиеся дыры из растревоженной раны. Кое-как залепив отверстия разжеванным тысячелистником, наложив повязку левой рукой, он смог осмотреть коня.
Тот тоже не смог уйти невредимым. На крупе кровоточила длинная резаная рана, оставленная чиркнувшим наконечником стрелы. Ее нужно было срочно зашить. Конь потерял много крови, дальше можно было ехать только шагом. Аслан знал, что ему нужно ехать прямо на восход солнца, но он сделал петлю на север. На прямой дороге могли быть гяуры, напавшие на них ночью. Поэтому, как ни хотелось ему побыстрее вернуть свою добычу и отомстить неверным за подлое ночное нападение, он уходил в противоположную сторону от припекающего солнца. Лишь когда светило повернуло на заход, он благополучно добрался до разъездов, охраняющих подступы к главному лагерю.

* * *

Мурза Махмуд Зарембай, поставленный во главе трех сотен всадников, прибывших на место ночного боя, мрачно смотрел на многочисленные обнаженные трупы своих сородичей. Их сносили и складывали на вершине небольшого холма, чтобы предать земле до захода солнца. Времени оставалось немного.
– Так сколько вас было, Аслан?
– Сто двадцать три воина.
– Здесь сто восемь. Моего брата Ахмеда и его сынов нет среди павших. Значит, их увезли с собой. Завтра мы заставим этих трусливых собак заплатить своей кровью за это бесчестное нападение.
Махмуд слез с коня, длинным кинжалом взрыхлил землю и ладонями набрал ее в свой перевернутый щит. Он высыпал ее на убитых и торжественно сказал:
– Покойтесь с миром. Ваши души уже в райских садах вкушают плоды из рук прекрасных гурий. Я, Махмуд Зарембай, клянусь: вы не останетесь неотомщенными. Совершившие это гнусное преступление проклянут тот день, когда они появились на свет.
Воины последовали его примеру, стараясь побыстрее закончить печальную церемонию. Вдали показался всадник, галопом следующий к ним. Вскоре стало ясно, что это один из следопытов, посланных Махмудом по следам гяуров. По его мрачному лицу было видно: он несет невеселые вести.
– Говори.
– Мы нашли мертвых воинов из рода Муратбека. Муратбек погиб вместе с ними.
– Сколько?
– Шестьдесят три.
– Проклятье! Да упадет небо на головы совершивших это бесчестное злодейство! Ахмед, бери свою сотню и езжай с ним. Поторопись, солнце скоро скроется. Нужно похоронить наших братьев по обычаю. Следы неверных нашли?
– Нашли. Они их не скрывают. Видно, думают, что никого не оставили в живых и их не будут преследовать.
– Пусть так и дальше думают, до тех пор, пока их не настигнет острый меч возмездия. Сколько их?
– Коней много… но большая часть неподкованных. Подкованных мало, Рамзан говорит, не больше сотни.
– Хорошо.

* * *

С каждым часом эта погоня не нравилось Рамзану все больше и больше. Махмуд торопит, не дает остановиться, рассмотреть внимательно следы. Никто его не хочет слушать: ведь след виден даже младенцу. Быстрее догнать ненавистных гяуров и отомстить – вот о чем думают молодые. И Махмуду месть слепит глаза, следы подкованных копыт все свежее, и с трудом ему удается сдержаться, чтоб не перейти с рыси на галоп. А мог бы и подумать, не мальчик давно. Солнце уже повернуло на закат, а преследуемых не видно и не слышно. Значит, они шли без остановок всю ночь. Зачем тогда жгли костры на стоянке?
Возле очередной переправы Рамзан не выдержал, остановился и внимательно рассмотрел следы. Давно надо было так сделать. У него не осталось сомнений: это только часть гяуров, старающихся сделать вид, что тут все. И это у них неплохо получается. По крайней мере, всех остальных им удалось одурачить. Рамзан долго, рысью, догонял отряд. Пришпоришь коней – а потом они совсем станут. А скакать еще долго, до самого вечера.
– Махмуд, тут не все, где-то они разделились, а мы не заметили. Разверни одну сотню – и мы найдем, куда они ушли.
– Зачем, Рамзан? Догоним этих – они нам сами скажут, где остальные. Искать не надо будет.
– На закат тучи идут. Скоро солнце закроют. Не догоним дотемна…
– На все воля Аллаха. Не догоним сегодня – догоним завтра.
Догнали они гяуров в полдень. Рамзан чуть не рассмеялся, глядя на вытянутые лица молодых воинов, рассматривающих пасущихся на лугу овец и коз. Осмотрев следы, он доложил Махмуду:
– Они разъехались по одному. С каждым по две заводные лошади. Уехали только что, как нас услышали.
– Разбиться по десяткам! Обыщите всю степь, но найдите этих трусливых собак!

* * *

Как только мы услышали гул от копыт – все вскочили на коней и рысью разъехались по полю. Лица моих товарищей были напряженными и сосредоточенными, а меня захватила какая-то бесшабашная веселость. Свобода! Эти двое суток бесконечного покачивания в седле в одном и том же темпе, скотина на налыгаче, орущая от боли и усталости, чувство ответственности за каждый оставленный след на переправе. Ведь от того, как ты пройдешь этот путь, зависит жизнь и свобода трехсот человек. И вот экзамен сдан, сессия позади, а впереди – каникулы!
Всерьез поверить в то, что в степи нас смогут отыскать, мне было трудно. При передвижении легкой рысью кони не оставляют следов на земле, а без следов как найти? Если погоня растянется цепью в десять, пусть пятнадцать километров, то координировать свои действия они уже не смогут. А мы за час движения растянемся уже на двадцать пять километров (теоретически), и это расстояние с каждым часом будет увеличиваться. Математика была категорически против того, чтобы нас обнаружили, а я, как человек светлого будущего, математике верил.
Поэтому запел легкомысленную, веселую песню, всплывшую в моем сознании, модифицировав ее к текущей обстановке:

А я в свои шестнадцать годков понюхал смерти и пороху,

Голову снимаю легко, как будто шляпку с подсолнуха…

Только мне подумалось, что скромнее нужно автору быть, чай, не былинные герои мы с ним выходить в соотношении один к двенадцати, как чувство опасности заставило оглянуться и заметить на далеком холме фигуры всадников. Меня, как человека светлого будущего, потрясло несоответствие действительности и математического расчета. Не могли они меня выследить! Это противоречило любой теории вероятности и здравому смыслу, но факт был, как говорится, налицо. Еще не на лице, но к этому все шло. Единственное объяснение, которое мне пришло в голову, – накаркал! Оно было далеко от математики, но прекрасно описывало действительность. Все происходило в строгом соответствии со словами песни. Я вдруг почувствовал себя актером в пьесе, которую ставит неведомый режиссер. Оставалось продолжить песню и сравнивать развитие сюжета с действительностью:

Вот уже видно их вдалеке,
Черный главарь по-звериному щерится…

В этот момент как раз проезжал распадок – в нем весной бежал веселый ручей, а теперь остался заболоченный участок, который мы лихо перепрыгнули, чтобы не увязнуть. Так что соответствие песни и действительности кое-как режиссером поддерживалось. Татары действительно виднелись вдалеке, не меньше километра до них было. Щерится ли их главарь, с такого расстояния сказать было затруднительно, но и фактов, опровергающих это утверждение, у меня не было. А если рассуждать логически – так скорее да, чем нет. При виде меня ему по-любому щериться надо – не плакать же.

Я тебе по-русски пою,
Но если хочешь, могу по-татарскому…

Татарский только начал изучать, поэтому тут в песне явное преувеличение. Но кроме песни, были дела поважней. Наученный жесткой наукой Ивана Товстого и Сулима, я продолжал движение той же рысью, что и прежде, которой был намерен проехать весь остаток дня. Никакие враги не могли меня выбить из оптимального темпа.
Чтобы меня догнать, им и так пришлось ехать быстрее, чем предписывала многовековая практика конных передвижений. Значит, кони уже притомлены. Догонять меня тоже усилий стоит. Рано или поздно это скажется, а значит, они начнут отставать. Но логика была чужда моим преследователям. Вместо того чтобы развернуться и признать себя побежденными, они метр за метром сокращали разделяющую нас дистанцию. Видимо, неведомый режиссер подгонял их к следующему куплету, где «кто рот раззявит, тот успокоится». Только с «пикой» промашка вышла. Ее, как и тяжелый арбалет, оставил на сохранение товарищам в основном караване. Но поскольку стрела – это уменьшенная копия пики, а стрел у меня аж два полных колчана: в бою боеприпасов много не бывает, – то и тут можно засчитать режиссеру попадание в действительность.
До момента, когда дистанция сократилась до трехсот метров, никаких изменений темпа езды не предпринимал, но затем начал потихоньку разгонять своих коней – так, чтобы не дать противнику сблизиться больше чем на сто пятьдесят. То, что наши скорости выравнялись, стало для преследователей неприятным сюрпризом. Они искренне поверили, что смогут меня догнать, и некоторое время пытались громкими криками и шенкелями взбодрить своих коней, но, разобравшись, их лидер начал уменьшать темп скачки. Мне приходилось чутко реагировать на это. Загонять своих коней, увеличивая дистанцию, было бы верхом глупости. Вскоре мы вернулись к классическому варианту ходкой рыси.
Такое мое вызывающее поведение крайне не понравилось десятнику. Он перестал щериться и дал команду двум своим крайним бойцам увеличить темп. Те, подбадривая коней криками «хура, хура», вновь взвинтили темп.
Пришло время разыграть последний акт этого спектакля. Замысел противника стал мне понятен сразу. Его можно назвать «использование численного преимущества». Эти двое заставляют меня ускориться и держать темп, пока их лошади смогут его удерживать. Остальные двигаются в экономичном режиме. Если мои кони выдержат первый рывок, этот прием повторит вторая двойка. Рано или поздно мои задерганные постоянными ускорениями лошади сдадут, а основная группа попытается захватить мое красивое молодое тело. Такое развитие сюжета меня в корне не устраивало, поэтому темпа езды принципиально увеличивать не стал.
Самым опасным из них был правый от меня конник. Он мог спокойно расстреливать моих заводных лошадей, скачущих справа от меня, а мне в его сторону стрелять было крайне неудобно. Чтоб усложнить ему жизнь, а себе соответственно облегчить, заложил небольшую левую циркуляцию – так, чтобы прикрывать заводных лошадей собой и корпусом коня.
Вследствие этого маневра расстояние с левым всадником начало быстро сокращаться. Он увлеченно принялся осыпать меня стрелами, наивно полагая, что маскхалат – моя единственная защита. Мне приходилось прикрывать щитом в первую очередь коня. Хоть на нем была дополнительная кожаная попона, от прямого попадания она защитить не могла. Одна из его стрел чувствительно ударила меня в левый бок и осталась висеть, запутавшись в маскхалате. Татарин радостно закричал, радуясь своему успеху. Когда мы сблизились на пятьдесят метров, начал стрелять и я. Растянув лук, сделал вид, что стреляю прямо в него, стрелы не отпустил, а провел рукой. Татарин шустро закрылся щитом, но моя стрела со второй попытки глубоко вонзилась не в щит, а в правый бок его коня, рядом с шеей. Лошадь сразу сбилась с хода, ее зашатало. Всадник попытался тут же, на ходу, перепрыгнуть на заводную, но под обстрелом такие трюки редко заканчиваются успешно. Моя стрела в брюхе не улучшила его координации, поэтому он свалился на землю.
Стрела тюкнула меня в спину, напоминая о втором стрелке. Развернулся и пустил в него две стрелы подряд – мне удалось попасть срезнем в голову его коня. Видно, от резкой боли лошадь затормозила всеми четырьмя копытами сразу, а всадник ласточкой спикировал на землю. Но, гад, как-то ловко перевернулся и вскочил на ноги, прикрытый щитом, в который тут же воткнулась моя третья стрела. Меня это огорчило… так хотелось дать кому-то «в голову… заточенной железкою», а тут такой облом. Лошадь не в счет.
Основная группа преследователей оставалась на комфортном для меня удалении в двести метров. Пользуясь краткой передышкой, осмотрел состояние своего подвижного состава. Моя лошадь получила стрелу в круп. Болтающаяся сзади кожаная попона из бычьей кожи не смогла остановить неточно пущенной в меня бронебойной стрелы. Та пришпилила попону к заду моей лошади. Выдернув стрелу и перепрыгнув на заводную лошадь, расширил ножом дырку в попоне и затолкал в рану живицы. Для меня в данной ситуации ранения лошадей были смерти подобны. Но та держалась хорошо. Стрела вошла неглубоко, круглый наконечник мышцы не порезал.
От основной группы преследователей отделилась четверка всадников и прибавила скорость, пытаясь взять меня в клещи, по двое с каждой стороны. Принимать с ними бой было бы безумием. Даже если мне удастся выкрутиться за счет доспеха, лошадям это не поможет.
Поэтому пришлось прибавить скорости, не подпуская их ближе полутора сотен метров. Не мытьем, так катаньем, но преследователи добились своего. Теперь все зависело от лошадей. Первый рывок они выдержат, тут сомнения не было. Но когда отстанут эти четверо и на рывок решится вторая четверка, тут уже все будет зависеть от нюансов, которые в данный момент не видны.
Скакал я долго, перескакивая на ходу с лошади на лошадь, все дальше отрываясь от отставшей четверки, продолжавшей езду рысью. Но все когда-нибудь заканчивается – закончилась и эта гонка. Татарам не было смысла загонять своих коней, они начали резко уменьшать темп, когда почувствовали, что те доходят до предела. Вот мы уже едем легкой рысью, а они постепенно переходят на шаг. Мне бы тоже нужно дать роздых лошадям – второго рывка они не выдержат, это уже и мне стало ясно, а моим преследователям, выросшим вместе с лошадьми, и подавно. Но тогда через десять минут меня догонит основная четверка. Если скакать дальше легкой рысью, это только оттянет неизбежное развитие событий…
Мне пришлось принять нелегкое, мужественное решение. Как только увидал в стороне небольшую балку, густо поросшую кустарником вербы и других растений, так сразу перешел на шаг, проехал мимо нее стороной, затем описал дугу и направил туда лошадей. Должен же быть мне какой-то бонус за то, что далеко впереди всех и меня никто не видит в данный момент.
Расчет был на то, что основные преследователи, не меняя темпа, ускачут дальше: главное направление движения не менялось всю скачку. А вот вторая четверка, когда сюда добредет, – та, скорее всего, нос свой засунет, но лошади у них никакие, и поэтому легко от них удеру. Перед тем как вволю постреляю. Люблю стрелять из засады. Особенно в спину. Психика неуравновешенная – знаю, что это плохо, а перебороть себя не могу…
Едва спрятал лошадей, зарядил самострел, вылез из балки в поле и залег за кочкой, как из-за холма показались едущие рысью всадники, растянутые цепью. Они пытались на ходу что-то разглядеть на траве. Один из них проехал в двадцати шагах от меня и даже бросил взгляд в кусты на дне балки. Но повезло и ему и мне. Так тоже бывает. Оба живы остались. Он умер бы первым, мне бы еще пришлось трепыхаться, но недолго.
Не прошло и десяти минут, как показалась вторая четверка. Те шли пешком, вели коней в поводу и тоже чуть ли не носом рыли землю. Один из них еще издали отделился и побрел в мою сторону. Тут сразу стало ясно: не разминемся. Жаль. Убегать и скакать на лошадях мне изрядно надоело. С удовольствием полежал бы часик в траве, пока не вернутся основные ребята. Подпустив его как можно ближе, с десяти шагов вогнал ему в лоб бронебойный болт и побежал к лошадям. До тройки его друзей было метров сто, а мне хорошо удавались выстрелы метров на пятьдесят – шестьдесят.
Все-таки песня нам «строить и жить помогает». Спел «в голову дам заточенной железкою» – и дал. Пацан сказал – пацан сделал. Мне можно было собой гордиться, но не стал. Помнил, что скромнее надо быть.
Быстро забравшись на коня и ведя еще двоих в поводу, выехал с противоположной стороны балки и легкой рысью направился обратно, в сторону северо-запада. Путь натоптанный, следов много – пусть поищут, следопыты, когда и где в сторону сверну. Татары орали мне в спину, но в поле, за две сотни метров, невозможно что-то услышать. Поэтому молча продолжил убегать от них рысью, отметив, что на своих коней они сесть не рискнули. Не надо было так загонять.
Далеко ехать по старым следам было опасно. Моим лошадям долго скакать было противопоказано, а навстречу в любой момент мог выскочить шустрый татарин, демонстрировавший сегодня чудеса акробатики. Из обязательных дел у него числились: поймать заводного коня безвременно погибшего товарища, залатать голову своей лошади или добить, чтобы не мучилась, а затем в легком темпе, с двумя заводными, продолжить путь по нашим следам. Поэтому, отъехав метров на семьсот – восемьсот, свернул с протоптанной тропы, спрятавшись за очередной холм. И тут мне в голову пришла забавная мысль. Привязав лошадей к воткнутому в землю короткому метательному копьецу и зарядив свой старый легкий самострел, вернулся к тропе и лег возле нее за подходящий куст. Минут десять времени у меня есть, пока вернутся основные товарищи, да и лошадям моим дополнительный отдых нужен. А вдруг что и вылежу за таким колючим кустом…
Часто приходилось слышать: «Везет сильным», – а вот мне кажется, везет тем, кто умеет считать. Не успел пролежать и пяти минут, как послышался легкий стук копыт с северо-западной стороны и показался татарин, отставший от всех последних событий. Зато успевший не только полетать, но и удачно приземлиться. Он ехал неспешной рысью, ведя в поводу двух лошадей и внимательно вглядываясь в траву. Тут наш недавний галоп уже закончился, следы проглядывались плохо.
В очередной раз пришлось убедиться, что любой воин беззащитен от подлого удара из засады. Особенно нанесенного с дистанции в пятнадцать шагов. Пока татарин изумленно рассматривал меня в маскхалате, с вымазанной грязью рожей, успел закинуть самострел за спину, подбежать и запрыгнуть сзади на его коня. Он не смог мне помешать. С бронебойным болтом в груди это практически невозможно. Перехватив повод от заводных лошадей из его слабеющей руки, повернул их за холм, к моим коням, привязанным к копью. Там мне хватило одной минуты вытащить свой болт, распаковать татарина, у которого под ватным халатом оказалась неплохая кольчуга, погрузиться, весело распевая: «Любо, братцы, любо», и, не скрываясь, направиться дальше в южную сторону.
У меня шесть лошадей, три из них свежие, чего мне скрываться. Если басурманам не надоело за мной бегать – милости прошу. Самое страшное у меня уже за спиной. Мне вдруг понравилась эта игра со смертью, а до вечера еще время есть…
Чтобы у других участников не пропало желание продолжить игру, мне пришлось снять татарину голову и прихватить ее с собой. «А ля гер, ком а ля гер»: вас никто сюда не звал, соколики. И бегать за мной я вас тоже не просил.

Глава 14
На войне, как на войне

Отъехав метров на семьсот, вытащил голову из мешка и выбросил. Что за детство, честное слово! Костер пионерский в одном месте разгорелся? Занятия нет достойного – осталось с татарами по степи в прятки играть? Дома дел невпроворот, одно важнее другого, не знаешь, за что хвататься.
Только мешок испортил. Ничего, на свежем ветерке быстро подсохнет, а плохо смываемые бурые пятна – так их у меня на каждой второй тряпке найти можно. Время такое. Острый дефицит моющих средств.
Проскакав несколько километров на юг, так решил назвать это направление за неимением компаса, свернул опять на юго-восток. В том, что это юго-восток, сомнений не было, но какая доля в нем юга, а какая востока, тут уже могло быть всякое. Утешало одно: мимо Днепра не проедешь и с другой рекой не перепутаешь.
Мне пришло в голову немного попутать свои следы. Теперь, встретив по дороге ручеек, не переезжал его банально, а старался выдумать какие-то финты. Сразу за переправой резко сворачивал вдоль ручья, вверх по течению. Проехав метров триста – четыреста, вновь заходил в ручей и уже по воде спускался метров на семьсот – восемьсот вниз по течению. Либо сразу сворачивал по ручью вверх, подымался по воде, выезжая на противоположный берег. Затем, заставляя коней пятиться задом, вновь входил в ручей и спускался вниз по течению. Комбинаций и кругов можно было выдумать очень много. Моя творческая натура просто радовалась открывшейся возможности творить.
Творец создал человека по своему образу и подобию, то есть творцом. В творении человек находит высшую радость и счастье. Не принципиально, что он творит: дом, семью, детей, космический корабль или узор следов в степи. Прикосновение к творчеству зажигает в его душе огонек истинного счастья…
Естественно, мне, как художнику, было интересно, как воспринимают мои узоры те, для кого я, собственно, старался. Поэтому, наткнувшись на очередной ручей, третий по счету, поехал вверх по течению, выехал на правый берег, по нему поднялся вдоль ручья выше по течению и переехал обратно на левый берег. Там привязал коней, прихватил с собой самострел и лук, спустился вниз, как раз напротив того места, где мои кони выехали на правый берег.
Берега ручья были густо поросшими разнообразными кустами и деревьями, поэтому найти скрытое место наблюдения за потенциальными ценителями моего таланта особого труда не составило. Не заснуть оказалось намного труднее. Третьи сутки в седле, отсутствие навыков полноценно отдыхать на лошадиной спине – все это с неудержимой силой давило на ресницы и старалось погрузить меня в царство Морфея. Насобирал под руками сухих веток, наделал из них колышков и потыкал в землю напротив своей физиономии. Теперь, если засыпал, моя голова опускалась не на мягкую землю, а на обломанные ветки. Это бодрило.
Внезапно я увидел Марию, бредущую по ручью. Ее глаза грустно смотрели на меня, а губы повторяли: «Вставай, Богдан! Не встанешь – отдадут меня за другого, и я умру от горя…»
С трудом вырвавшись из паутины сна, понял: только что сладко спал, удобно устроившись на колышках, как незабвенный герой произведения Чернышевского, в котором он задал вечный вопрос, волнующий каждого, а особенно русского человека. Так можно было проспать очень многое. Вместо любимой девушки по ручью брели лошади, на некоторых сидели татары. Лошадей было шестеро, а татар – трое.
Люди – существа неблагодарные, это мне стало понятно давно. Никогда не ждите от них благодарности за свои дела. Ни от кого, включая самых близких. Нравится тебе в силу твоего испорченного воспитания помогать людям – помогай. Но помни: ты это делал для себя – и не жди благодарности. Но так уж устроен человек, что ждет он понимания и внимания. Не может не ждать.
Вот и мне казалось, что за свои добрые дела, такие как: выброшенная голова невдалеке от обезглавленного трупа, запутывание следов, с явным намеком разойтись, как в море корабли, – можно было надеяться на большее понимание со стороны крымско-татарского населения. К сожалению, чуда не случилось. Кроме этого, некоторые места на моей голове и моей физиономии онемели от неумелых вынужденных попыток спать на деревянных гвоздях, вместо того чтобы умело спать на мягкой подушке. Все это подняло бурю возмущения в моей душе, а направлена она была в первую очередь на виновников такого дискомфорта.
Не было времени облечь эту бурю в достойную форму. Пришлось банально выстрелить главному следопыту в спину, когда он выезжал по моим следам на противоположный берег. Схватив лук, я хотел продолжить выражать свое возмущение, но два оставшихся красавца, прикрывшись корпусами своих коней, пытались скрыться в зарослях с противоположной стороны.
Пришлось срывать зло на безвинной скотине. Общество защиты животных пришло бы в ярость от моих действий. Мне удалось подстрелить четырех лошадей в область живота, а пятой вогнать стрелу в задницу. Мои оппоненты не остались равнодушны к таким подлым действиям. Несколько стрел вонзились в щит, одна ударила в бедро, к счастью, прикрытое доспехом, а последняя прошлась по касательной ниже локтя правой руки, оставив глубокую резаную рану, из которой весело побежала теплая кровь. Пришлось смело броситься наутек.
Татары сопровождали мой маневр негодующими криками. Как только прибрежные заросли надежно скрыли меня, быстро перетянул руку ремнем и продолжил предыдущий маневр. Вскочив на коня, переправился вместе с остальными на правый берег ручья. Громко подбадривая коней радостными криками и известными мне ругательствами на тюркском наречии, поехал на юго-восток. Но, проехав не больше километра, за очередным холмом резко развернулся на сто тридцать пять градусов (приблизительно) и поехал на запад. Пока лошади шагом возвращались к ручью значительно выше от места происшедших событий, на ходу залил свою рану самогоном. Затем остановился, зашил и забинтовал левой рукой. Переправившись через ручей, вернулся вниз по течению на прежнее место стоянки, привязал лошадей, зарядил свой верный самострел и проверил, как действует правая рука.
Нагружать раненую руку крайне вредно, но на пару выстрелов ее хватит. В крайнем случае придется новые швы накладывать. Осторожно добравшись к своему прежнему месту засады, переправился на правый берег, наклоняясь к самой воде.
Как выбрался на сушу, первым делом вылил воду из сапог и выкрутил портянки. Ходить в чавкающих сапогах было бы не только неприятно, но и опасно. Добравшись до края прибрежных зарослей, обнаружил тех, ради кого последний час совершал эти на первый взгляд странные телодвижения.
Четыре тяжелораненые лошади уже были добиты и лежали в пятидесяти метрах, возле разложистого дерева, две оставшиеся в живых паслись возле небольшого холма, в полутора сотнях метров от меня. Их новые хозяева на вершине холма предавали земле старого хозяина выживших непарнокопытных. Раненная в задницу лошадь выглядела сносно, прихрамывала, но на умирающую похожа не была. Видно было, что ей оказали качественную первую помощь.
Расположившись так, чтобы находиться на одной линии со склонившимся к закату солнцем и двумя татарами, занятыми прощальным ритуалом, низко пригнувшись к самой земле, на полусогнутых пошел на сближение. Ветер удачно дул с востока прямо в лицо, а значит, кони тоже не смогут предупредить своих новых хозяев. Близко не подбирался. Задача попасть стрелой в глаз не стояла, а в ростовую фигуру всадить стрелу с шестидесяти метров – что из лука, что из самострела – у меня умения хватало.
Несмотря на такие умения, подобрался метров на сорок. Запас карман не жмет. Раз люди заняты, не стоит прерывать их раньше времени. Как говорил известный киноперсонаж: «Тарапиться нэ надо. Ми должны вэрнуть обществу палнаценного человека».
У меня задача была прямо противоположной, но, как это бывает в жизни, методы решения противоположных задач часто совпадают. Совпали и в данном случае. Когда, не торопясь, подполз на дистанцию в сорок метров, ребята как раз дорыли кинжалами и щитами неглубокую яму, не глубже чем по колено, и затащили в нее покойного. Встав на колени в сторону восхода солнца, они оба начали читать молитву.
Меня это откровенно удивило. Мне казалось, молиться нужно головой в сторону Мекки, а она где-то на юге или юго-западе, никак не на востоке. Будучи человеком верующим, тем не менее не мог бы себя причислить к последователям какой-то конкретной религии, поэтому мои замечания остались невысказанными. Будь они высказаны, это могло бы выглядеть заносчиво. С другой стороны, были дела важнее, чем религиозный диспут.
Приготовив лук и стрелу, сперва пульнул из самострела в спину старшего из молившейся пары, а затем из лука в спину младшего. Его отличная реакция сыграла с ним злую шутку. Он проделал кувырок в сторону раньше, чем мне удалось натянуть лук. Второй рывок, из положения лежа, вышел не таким зрелищным. Ему явно недоставало амплитуды, и спина исполнителя не смогла разминуться со стрелой. Экзамен на резкость был провален с треском, несмотря на старания испытуемого. Это заставило меня вспомнить моего тренера по боксу. Он не уставал нас учить, что кроме резкости, намного важнее чувство ритма и дистанции. Выбор правильного момента, когда эту самую резкость нужно демонстрировать. Иначе она оборачивается против тебя.
Произошедшее еще раз убедило меня, что религия – опиум для народа. Молиться можно и нужно только в спокойной, умиротворенной обстановке, когда никто и ничто не помешает твоему общению с Творцом. Обращаться же к нему, когда ты на тропе войны, – сплошное лицемерие, поэтому никаких угрызений совести за грубо прерванную молитву я не испытывал.
И вообще сами виноваты. Нельзя так пренебрежительно относиться к противнику. Даже раненому. Кровь, лившуюся из моей раны, они разглядели, а жабу, которая меня душит, – нет. Иначе бы поняли, что оставить им пять выпущенных стрел и потенциальную добычу она мне не даст. Задушит, а заставит забрать добытое непосильным трудом, потом и кровью.
Оставался открытым вопрос, куда подевался их четвертый товарищ. После недолгих раздумий решил, что, скорее всего, послали за подмогой либо доложить обстановку старшему, так как эта троица, да и четверка с загнанными лошадьми, до заката вернуться в лагерь уже никак не могла. Поедет ли кто-то по их следам, меня в данный момент не интересовало. Сегодня уже не приедут, а завтра у меня будет время об этом подумать. У каждого дня достаточно своих забот.
Этот бесконечный день никак не хотел закончиться. Болела рука, душила жаба, что всех лошадей разделать не успею: намного больше времени нужно для разделки лошади, чем вытрусить ценности из мертвого татарина. Одну более-менее успел, остальных выпотрошил и перетащил лошадьми к своему временному лагерю.
Жарил печень на небольшом костре: говорят, способствует восстановлению кровопотери. И мрачно думал над вопросом: с утра сразу уезжать или лошадей дальше разделывать? Соль имелась. Каждый татарин с собой в поход минимум полкило берет, а то и больше. У них в Крыму соль дешевая. Режут по дороге захромавшую скотину из добычи, мясо подсаливают и жуют по дороге. Остатки на конях провяливают.
Налопавшись жареной печени, стал клевать носом, жаба начала потихоньку отпускать. Засыпая, принял компромиссное решение: порублю на куски, благо один из татар был вооружен топориком на длинной ручке, у которого вместо обуха штырь заточенный.
Сказано – сделано. С утра намахавшись топором, израсходовав всю соль, погрузил свой караван и без приключений за три дня добрался до села. По дороге путал следы, но так и остался в неведении, была за мной погоня или нет. По крайней мере, чуйка, до этого не подводившая, молчала всю дорогу. Но путал следы знатно, вышел к Днепру практически на том месте, где в будущем станет город Кременчуг.
Ерунда. Ошибся в направлении всего километров на восемьдесят – так не заблудился ведь, а «бешеной собаке семь верст не крюк». Грубоватая поговорка, надо бы другую подобрать, например: «От дурной головы – ногам работа», – или еще помягче… Вот: «Милому дружку и семь верст не околица»! Это про меня!

* * *

Встретили меня слезами радости. Оказалось, что еще сутки назад вернулось шестнадцать человек из двух десятков. Судьба остальных была неизвестна. Оставалась слабая надежда, что они придут с основным караваном. Очень слабая. Не одному мне пришлось встретиться на обратном пути с татарами, но лишь мой учитель Керим вернулся с добычей. Это чудо нерусское никуда не убегало, а бесхитростно завязало перестрелку с десятком татар. В результате в степи остались лежать татары и шестнадцать коней, а на оставшейся семерке, груженной добычей, раненый Керим прискакал в село. Остальным тем или иным способом удалось убежать от погони без вооруженного контакта.
– Удачливый ты казак, Богдан, поэтому тебя такого молодого и взял Непыйвода с нами. Да не всем помогла твоя удача. Борислав не вернулся, и два казака Непыйводы сгинули. Слава богу, что так… я думал, половины недосчитаемся…
– Может, еще приедут, дядьку Керим?
– Может, и приедут… на все воля Божья…
Первым делом, добравшись до меня, Мария забрала меня от любопытных односельчан к лекаркам. Лишь после того как Мотря, размотав мою руку и осмотрев зашитую рану, вынесла вердикт:
– Заживе як на собаке, – любимая девушка успокоилась и утащила меня в лес.
Там она, прижав меня спиной к дереву, между поцелуями потребовала рассказать ей первой все мои приключения, начиная с того дня, как мы с ней простились перед походом. Но тут меня нашел и освободил Давид.
Грозно хмуря брови и с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, он пообещал меня зарезать, если до свадьбы еще раз увидит наедине со своей сестрой. Марии дал по заднице и отправил к матери, а меня потащил к собравшимся мужикам рассказать все, что со мной приключилось. После этого на меня налетели женщины – пришлось рассказывать еще раз, но значительно подробнее. Состояние у них было напряженное, все ждали основного отряда, молились, чтобы не нашла их татарская погоня в широкой степи.
Жена Борислава стояла с ними. Она молча смотрела на меня, и слезы катились по ее щекам. У меня рвалось сердце. Все так и не выясненные обиды, которые имел на меня пропавший (а я на него…), стали такими мелкими и пустыми. Оставалось только просить Всевышнего простить мне все мои невольные недобрые суждения о казаке. И отгонять, отгонять эту мысль, злым молотком стучащую в виски: «Ты виноват, ты желал ему зла – вот оно и пришло. Радуйся. Одним твоим недоброжелателем в селе стало меньше…»
Через два дня донеслась новость о том, что татарские отряды вместе с добычей переправились на левый берег. Переправлялись выше Черкасс, вязали плоты, ладили паром, все как всегда. Без добычи и на конях переплыть можно: еще со времен Чингисхана повелось, что у каждого воина должен быть курдюк с пробкой. Его надувают и используют в качестве надувного круга. Можно не снимать одежды, оружия, не слезать с лошади. Надул – и в реку прямо на коне. Те плавают отлично, главное – не перегружать. Но с добычей такой фокус не проходит. Скотину и связанных пленников так просто через реку не перетащишь. Без плотов, лодок не обойдешься.
Теперь можно было возвращаться из леса в село. Следующий раз татары могли появиться в страду, когда нужно убирать урожай с полей. Понимали, сволочи, что выбор у крестьянина невелик. Не уберешь урожай – с голоду помрешь. Значит, будет убирать, зная, что татары рядом, рискуя свободой. Война войной, а семью кормить надо.
Через день довел в целости и сохранности до места назначения свой караван и наш атаман. Никого он по дороге не встретил, и судьба трех пропавших казаков пока оставалась загадкой. Но у нас были непростые пленники. Атаман надеялся, что при посредничестве Мурата Митлихана, нового бея наших соседей с левого берега, сможет не только обменять их, но и прояснить судьбы пропавших казаков.
И действительно – не успел он с коня сойти, как прискакал наш казак из дежурного разъезда, один из тех, что остались в лагере. Несколько дней назад черкасский атаман возобновил разъезды по киевской дороге. Их задание было наблюдать за переправой татар и за левым берегом.
Привез казак весточку от соседей наших с левого берега. Попросил Мурата крымский мурза Махмуд Зарембай узнать у атамана Иллара Крученого, нет ли у него в полоне его брата Ахмеда с сыновьями. А если есть – чего он хочет за их свободу?
– Пусть передадут мурзе крымскому. Раз он мое имя знает, значит, знает, какова судьба троих моих казаков, в степи сгинувших. За брата и племянников пусть по двести золотых монет готовит, такую цену за свои головы они сами себе назначили. Если казаки мои живы, за каждого по сто монет обратно получит. Пусть поторопится. Если через четыре седмицы монет не будет, получит головы родичей своих. Без монет. Пошли, казаки. Добычу делить будем.
При разделе добычи предложил атаману, чтобы он за счет атаманской казны выкупил из добычи все инструменты, припасы, скотину и передал поселенцам. А те за год-другой отдадут налогами. Монеты делить казакам не в пример легче будет, чем крестьянское барахло.
Атаман согласился, но с маленькими поправками. Передаст он это все барахло не гречкосеям, а мне. И монеты ему придется отдать не позже этой осени. После того как добычу продам. Что мне потом с поселенцами делать и как мне быть – это мои личные трудности, Иллар в такие мелочи вникать не собирался. Еще и пытался мне всучить это барахло по запредельным ценам. Помнил атаман, что в ценах я не силен, а то, что быстро учусь, забыл. Поезд уже ушел, когда меня надуть можно было, как тогда, с татарской лодкой. Выслушав его коммерческие предложения, сразу отказался:
– Не, батьку, не дело нам с тобой вдвоем цену добычи назначать. Пусть казаки решают, а я думать буду, здесь покупать или в Киеве на базаре. Бо дюже дорого выходит.
– Да что ты торгуешься, как жид на базаре! То ему дорого, это ему дорого! А за казаков не думай – не твоя печаль. С ними сам толковать буду.
– Ладно. Твоя, батьку, взяла. Делим все, как есть. Ничего тебе из добычи за счет казацкой казны выкупать не надо. С казаками сам потолкую, если чего продавать надумают.
– Ну, смотри, дело твое…
С казаками все вопросы решились значительно проще. После того как товарищество согласовало оптовые цены на основные элементы добычи: скотину, инструмент, коней, оружие и прочие ее составные части, – предложил выкупить некоторые из них за живые деньги. Естественно, все с радостью согласились. Казаки цены не задирали: никто не знал, что ему попадется в конце раздела. Поэтому назначали реальную цену, по которой от ненужных вещей можно будет избавиться на базаре.
Все крестьянское барахло вместе со скотиной потянуло почти на полторы тысячи монет серебром. Несмотря на то что удалось учесть во взаимозачет долги атамана и хлопцев за изготовленное на мои деньги снаряжение, около девятисот монет пришлось выложить. Это существенно подорвало мою наличную кассу, а ведь с наймитами нужно каждую субботу расплачиваться.
Но кое-какой жирок еще имелся. Атаман был мне должен триста монет за десять больших бочек ликера. А у него монеты точно есть, и в большом количестве. Если мои монеты кончатся, пойду с него долги требовать. До осени продержусь. Главное, зерно побыстрее достать и винокурню вновь запустить.
Из добычи мне еще перепало три коня и татарского барахла с оружием монет на девяносто. Казаки считали поход весьма удачным: доля вышла в пересчете на монеты около ста семидесяти монет серебром. Не считая долговременного дохода с гречкосеев, с которыми мне придется маяться. Ведь со следующего года все они начнут платить десятину дохода товариществу за защиту и землепользование. Правда, мы с Керимом индивидуальным разбоем добыли намного больше. Добыча Керима легко тянула на восемьсот монет, а моя на четыреста пятьдесят. Ее в общий котел вносить не нужно было, все нам осталось. Но и риски, конечно, несравнимы.

* * *

Следующие две недели выпали из сознания за множеством дел, которые нужно было решать одновременно. Временное жилье на шестьдесят семей, организация питания, быта, планировка будущих строений, колодцев, организация бригад, бригадиров и многое-многое другое. Но не это утомляло больше всего. Утомляло бесконечное нытье переселенцев, как все вокруг хреново, а они, мол, думали – придут, а вокруг все будет почти как в раю.
Особенно изгалялись бабы, обступая меня тесным кольцом, одновременно тарахтя визгливыми голосами, от которых вяли уши, при этом не давая мне проходу. Бить их мне претило категорически, а больше ничего они не боялись. На мои убедительные просьбы привести своих баб к порядку мужики пожимали плечами – мол, если тебе с саблями за плечами и нагайкой в руках слабо, чего ты от нас, убогих, хочешь?
Когда стало понятно, что так дальше продолжаться не может, ибо безнаказанность лишает представительниц лучшей половины человечества последних признаков ума в их прелестных (в отдельных случаях) головках, пришлось принимать радикальные меры. Собрав представителей худшей половины человечества, объяснил им текущую политическую ситуацию:
– Слухайте меня добре, мужики, чтобы потом не было обид. Слушать визг ваших баб у меня больше нет ни сил, ни мочи. Чья баба еще раз рот на меня откроет, сажаю всю семью на коней и вывожу на киевский битый шлях. Вот вам Бог, а вот вам порог. Татары ушли, совесть моя чиста. Дам один нож, полпуда каши на дорогу, чтобы с голоду не померли, – и с Богом. Ищите себе лучшей доли, коли тут вам беда. И не думайте, что шуткую. Все поняли?
– Поняли… – невесело загудели мужики.
На этом, естественно, история не закончилась. Лишь после того как на следующий день приехавшие со мной хлопцы усадили на коня голосящую бабу, решившую проверить серьезность моих намерений, ее детей, валяющегося в ногах мужика и увезли через речку в лес, наступил порядок. Ко мне подходили только бригадиры – и только после того, как позову. Остальные старались на глаза не попадаться. Была еще парочка семей, от которых избавился бы аналогичным образом, но одного раза хватило.
За изгоев не переживал: казацкие разъезды, купеческие обозы не дадут пропасть. А что охолопят – так тут за что боролись, на то и напоролись. Мужик – тряпка, баба – змея подколодная, пусть с ними кто-то другой мается. Как говорил один известный в истории человечества деятель, «лучше меньше, да лучше».
Хорошо, что лесопилку удалось до приезда атамана запустить: потом на нее ни времени, ни сил не хватило бы. К моему приезду первая дамба была полностью готова. Желоб вставили на высоте два с половиной метра от дна ручья. Над ним подняли дамбу еще на два метра. Желоб представлял собой параллелепипед со сторонами шестьдесят на восемьдесят сантиметров, сбитый из толстой колотой дубовой доски. Внутреннее отверстие сорок на шестьдесят сантиметров, по которому шла вода, можно было перекрыть специальным опускающимся запором. Им же можно было регулировать поток воды через желоб. Летом, когда уровень воды в ручье упадет, планировалось перекрывать воду на ночь, чтобы даром не бежала, а набиралась в запруде.
Столяры как раз к моему приезду изготовили трехметровое водяное колесо метровой ширины. Оно было похоже на бухту от телефонного кабеля, только выше и тоньше. В колесе с помощью колотых дощечек были наделаны раздельные ниши, шестнадцать штук, куда наливалась вода из желоба. Чтобы установить это чудо, на дне ручья дополнительно прорыли канал метровой ширины глубиной сантиметров шестьдесят, куда сбрасывалась вода. Колесо опустили в канал, и оно залезло под желоб.
Смонтировать остальные, уже опробованные, части конструкции труда не составляло. Мое первое механическое устройство на водяной тяге начало работать и пилить заготовленный лес. Вокруг него теперь возводились стены, заготавливался материал на крышу. Рядом строились крытые навесы, под которыми складывались на просушку готовые доски и различные брусья.
Тем не менее на лесопилку тоже приходилось постоянно появляться и контролировать уже налаженный процесс. Всем работникам так нравилось пилить доски, что последующих операций мозг не воспринимал. Поэтому они все делались на шару. То бревен основы, на которых в последующем складировался пиломатериал, не выведут на плоскость, то между рядами досок не резаную мерную планку положат, а куски веток орешника, то еще какую пакость отчебучат, совершенно не понимая будущего вреда. Время такое – нет у людей никаких навыков работы с тонким пиломатериалом.
Чтобы увеличить эффективность работы переселенцев, не хватало качественного инструмента. Все имеющиеся в наличии кузнецы, а среди освобожденных нашелся еще один знающий это дело человек, были заняты моими заказами. Но заканчивалась закупленная осенью крица. Проблему нужно было срочно решать. Да и желание съездить в район известного мне месторождения железных руд было давно.
Интересующая нас территория была в ведении другого татарского рода, соответственно и переговоры следовало вести с их беем. Весточку ему передали сразу по возвращении атамана. Вскоре разъезды с той стороны привезли ответ, что через три дня нас будут ждать на переговоры возле переправы. Количество участников просили ограничить десятью представителями с каждой стороны. В состав нашей делегации включили и Сулима и Керима как знатоков татарского.
Меня атаман заставил надеть одну саблю на пояс, снять портупею с крюком, оставить дома мой старый самострел. На естественный вопрос, что за сложности, почему самострел брать нельзя, он хмуро сообщил:
– Мурат передал: монеты за наши головы назначены крымским мурзою, что осенью с выкупом за полоном нашим приезжал. За мою, Керима и твою. Можешь гордиться. Мы с Керимом уже битые-перебитые, немало им крови попортили, а ты молодой, да ранний, но успел им приглянуться, что такой честью пожаловали. Никто тебя еще из соседей не знает – пусть так и остается. Мы день побудем и уедем, а тебе туда не раз отправиться придется. Будешь Сулиму помощник, а звать тебя будут Пылып Шульга. Все понял?
– Понял…
В положенный день мы переправились через Днепр, где на левом берегу в шатре нас уже поджидал бей Ренат Турунбек, невысокий, широкий и кривоногий татарин лет пятидесяти, с хитрыми глазами и радостным выражением лица. Атаман начал свои речи издалека – мол, собираемся торговлю по реке развивать, в море плавать. Хотели бы знать, как соседи на это смотрят, какие товары готовы предложить, можно ли обеспечить безопасный волок возле днепровских порогов? Знает ли уважаемый Ренат, с кем нужно говорить по этому вопросу? Сможет ли поспособствовать?
В конце своей речи атаман, указавши на Сулима, поведал дорогому соседу, что нашему характернику, ведьмаку и провидцу Сулиму приснился вещий сон. Мол, есть во владениях уважаемого бея Рената Турунбека неисчерпаемые россыпи камня железного, из которого можно крицу плавить. И может наш характерник, ведьмак и провидец помочь великому бею Ренату найти те россыпи за плату малую.
Бей послушал, согласно покачивая головой, затем начал держать ответную речь. Он, дескать, наслышан о славном атамане Илларе Крученом, что объединил вокруг себя все казацкие отряды правого берега и много славных побед добыл над крымчаками. Говорили ему, что крымский мурза много монет обещал тому, кто поможет найти и полонить славного атамана. Но напрасно он надеется, потому что сам пророк говорил: сосед – это самый близкий тебе человек после родичей твоих.
После этих слов бей Ренат Турунбек поднял свою чашу за доброе соседство между казаками и татарами. Затем бей долго жаловался, что сволочные крымчаки не дают торговать скотом на своих базарах, а тут дают за кожу, шерсть и скот такую цену, что об этом даже стыдно говорить. Поинтересовался, какую цену готовы казаки платить за эти товары, когда собираются в море плыть. Оказалось, что возле порогов кочует его дальний родственник, с которым они никогда не ссорились, и тот наверняка захочет помочь казакам в такой взаимовыгодной затее.
Незаметно разговор свернул на большую политику. Ренат, по совету своего соседа Мурата, послал в этом году лишь полсотни воинов в ставку великого хана Тохтамыша и теперь с волнением ожидал новостей. Сулим по этому вопросу с важным видом заявил:
– Не успеет луна вновь взойти полноликой на небесах, как разобьет Тимур войско хана Тохтамыша. Догонять не станет, в обратный путь повернет. Два следующих года удача не покинет великого хана, будет он разорять украины Тимурового ханства, но на третий год придет Тимур с силой великою в Кавказские пределы. Смерть пройдется косой от Кавказских гор до берегов Днепра-Славуты. Кто на правый берег уйти успеет, тот и спасется.
– А что, на правый берег Смерть не ходит? Казаков боится? – с иронией спросил Ренат.
– У Тимура каждый, кто наказ порушил, головой отвечает. Велит он воинам своим до берега Днепра войско Тохтамыша гнать, значит, так и будет. Ни один конь свое копыто в воде Днепра не замочит.
– Тяжелы грехи наши… но будем надеяться на милость Аллаха. Так какую плату хочешь ты, Сулим, за то, что покажешь место, где камни железные в земле лежат?
– Так знай же, славный бей Ренат, что явился мне во сне сам архангел Гавриил и сказал: «И вы, живущие на правом берегу, и братья ваши с левого берега, все вы дети единого Творца, и с вами сейчас его благословение. Много крови прольется на этих берегах, ибо так в Книге Судеб предопределено, но чтобы могли вы противостоять напастям, откроются тебе сегодня земные глубины». И открыл мне архангел Гавриил место, где собрано камня железного несметное множество. И сказал он: «Если все люди, живущие на земле, будут приходить каждый год и забирать камня, сколько сами весят, то понадобится им триста лет, чтобы весь камень тот забрать». – Сулим сделал паузу, давая слушателям возможность представить такое множество. – За то, что открою тебе это место, прошу чистую безделицу. Каждый день мы будем увозить одну лодку камня для своих нужд. Сами будем добывать тот камень и сами грузить.
– Подарок делается один раз, а не каждый день, уважаемый Сулим. Если я начну сокровища, лежащие в нашей земле, раздавать просто так, мои люди меня не поймут. Ты получишь в подарок от меня десять лодок камня. И не думай, что ты один умеешь искать скрытое в земле. Искателей много, а мест с камнями мало.
– Никто не может помешать уважаемому нами соседу, славному бею Ренату Турунбеку, искать и торговать сокровищами, спрятанными в его земле. Мы рады были повидать тебя, сосед, и ближних твоих. Пусть не оставит Господь вас своим вниманием. Если тебе понадобится наша помощь, обращайся. Наше внимание к твоим просьбам не уступит твоему вниманию к нашим. Мы будем собираться. Путь неблизкий.
– Куда спешишь, дорогой сосед? Еще барашка не кушали, разговор едва начали. Завтра будет день – будет дорога с самого утра. Ты отдохнешь, кони отдохнут, жены и дети отдохнут без тебя, а ты без них.
Торговля началась с новой силой. В конце все пришли к взаимовыгодному решению. В подарок мы получали только первую лодку руды. В дальнейшем мы платили за каждые двадцать пять пудов камня (столько примерно можно было нагрузить в мою лодку при двух гребцах, а она была самая вместительная из имеющихся) две монеты серебром либо пуд откованной крицы. Так крица и стоила в Киеве на базаре.
Для камня цена была очень хорошая, хотя ее и не существовало. Никто его не продавал, руду искали в болотах, заводях, где ее столетиями намывало ручьями, качество камня определяли по цвету, по вкусу. Камня в таких «залежах» было мало, редко какой кузнец торговал даже крицей, все продавали готовые изделия. Для татар тоже сделка была выгодной. Ничего делать не надо, только стой, считай лодки и монеты.
Утром атаман с казаками отправился обратно, оставив Сулима, меня и пятерых копачей на попечении соседей, которые гарантировали нашу безопасность. Мы с Сулимом на конях, а хлопцы на моей лодке двинулись вниз по Днепру искать первую левую притоку ниже переправы. Там в будущем расположится город Комсомольск. С этого места практически перпендикулярно к течению Днепра следовало искать месторождения. Насколько я помнил, самое дальнее из них будет самым богатым по содержанию железа в руде. В отдельных местах камни содержат больше пятидесяти процентов железа. В том будущем месторождение было законсервировано, поскольку рядом располагался довольно крупный поселок. Как название поселка и месторождения, из головы вылетело, но точно помню, что стоял он на берегу речушки с характерным названием Рудька. Уже по одному названию реки можно предположить, что на дне в тихих местах должны быть намытые железосодержащие камни. Да и берега следовало изучить. Должны быть выходы руды на поверхность. Откуда она в реку и попадала.
Впадала эта Рудька в ту притоку Днепра, которую мы как раз и разыскивали. Ваня Тарасюк, мой хороший знакомый из прошлой жизни, как-то называл эту речку, и название знаменитое, часто встречалось, а сейчас вспомнить не могу. Когда нашли, спросил сопровождающего нас татарина – мол, как называете речку. А он мне отвечает: «Псел».
Оказывается, название уже существует, а я думал, ее еще предстоит назвать. Спросил, что означает, – татарин пожал плечами. Выходит, название еще раньше придумали, татары его уже застали. Одного из хлопцев посадили на заводного коня, а четверо остались подниматься вверх по течению на лодке, пока не увидят кого-то из нас. Не знаю, сколько приток здесь впадает в реку Псел, но помнил, что нужная нам Рудька впадает выше по течению километров на двадцать. Это если по прямой, а по реке и все сорок набегут.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Если бы в прошлой жизни здесь не бывал и не имел жестких привязок по расстоянию от реки Псел и от Днепра, то мог бы бродить по этой местности и неделю, и больше. Собственно слово «искать» в данном случае имело несколько иной смысл. Железо было под ногами. Вся эта местность, по которой мы двигались, представляла собой огромное месторождение на миллиарды тонн. Вопрос был в том, чтобы найти места выхода руд, близкие к поверхности и богатые на железо.
Этим мы и занимались весь этот и следующий день. Искали визуально на склонах холмов, оврагов, на обрывах возле реки. Искали с помощью лозы. Нужно настроиться на металл, проверить, как реагирует лоза на металлические предметы, а потом можно искать на местности. В результате наметили больше двадцати перспективных мест, из них раскопали четыре. Лоза реагировала, когда руда лежала на глубине от двух до трех метров, – ближе не было. Лопатой прорыться на такую глубину непросто. К сожалению, в основном мы натыкались на бурый камень с содержанием железа процентов на тридцать. Запомнилось мне из какой-то прочитанной книги – мол, если содержание железа около тридцати процентов – камень бурый, если дотягивает до пятидесяти и выше – цвет камня темно-фиолетовый. Еще знаток описывал вкусовые качества. Мол, если камень фиолетовый, но на вкус неприятный, от него плеваться хочется, то дело дрянь, какие-то примеси вредные в наличии. А если камень на вкус сладкий – вот это то, что надо.
Фиолетовый камень мы нашли в последней нашей копанке, чему жутко обрадовались и больше не копали. С большим волнением решил его попробовать на зуб и другим дал. Сладости особой никто не ощутил, но и плеваться не тянуло. Уже хорошо.
Кирка у нас была в количестве одна штука, экспериментальная модель. Батя как раз к выезду сковал, а я на рукоятку надел. Казаки смеялись, что клевец мне дрянной отковали: таким голову пробивать неудобно. Но четыреста килограммов руды, что могла выдержать наша лодка, мы нарубили быстро. К счастью, раскоп был недалеко от реки – метров триста. Мы грузили на лошадей по две корзины, килограммов пятьдесят общим весом, и возили к лодке. Поскольку речь не шла о тысячах тонн, то оптимизацией процесса голова не болела. Главное – мы смогли найти руду в доступном для нас месте. Теперь оставалось проверить, какое железо из нее выйдет.
Оптимальным решением было бы ставить доменную печь прямо возле карьера, а древесный уголь, как более легкий компонент, возить сюда по речке. В будущем, если оно будет, так и сделаем. А пока придется возить руду.
Дорога назад заняла у нас два дня. Около ста километров водного пути. Большая часть против течения. Приходилось помогать и тянуть лошадьми, где это было возможно. Так получалось, что посылать за рудой придется хотя бы троих человек. Двое на лодке – один на паре лошадей. Дорога туда и обратно займет четыре дня. Но проблема с железом будет решена, а мы начнем создавать запасы руды для большой доменной печи.
Сразу по приезде мы сложили небольшую домницу – полметра в диаметре и высотой метра два. К этому времени уже все три плотины были готовы, и столяры успели изготовить второе трехметровое верхнебойное колесо. Мне приходилось целыми днями чертить планы и размечать на местности будущие постройки в натуральную величину.
Планов было много. На второй плотине строилась мукомольная мельница и маслобойня. По механической части классическая мельница – довольно простое сооружение. Одна вращающаяся деталь и один передаточный механизм на ремнях. Но нужен был специалист, который изготовит жернова.
В это время мастера по изготовлению жерновов в основном рубили камни для ручного помола. Но принцип один и тот же, и рисунок на камне такой же, просто размеры побольше. А материал был поблизости в наличии. Еще когда источник воды раскапывали на плоской вершине, где крепость будет стоять, уже тогда обратил внимание, что камень там – плотный песчаник, как раз то, что нужно для жернова.
Маслобойня – это более сложное производство. Если бы в свое время не имел возможности облазить ее вдоль и поперек, то не знал бы, из каких механизмов и последовательности действий состоит процесс получения постного масла. Дед мой покойный по материнской линии жил на Западной Украине и имел в собственности, помимо прочего, мельницу и маслобойню. Когда турнули поляков, а пришла Советская власть, он одним из первых подал заявление в колхоз. Его и оставили работать на мельнице и маслобойке. Кому же там было работать, если во всем селе грамотными были мой дед и мать, которая с семи лет ходила пешком в школу. Каждое утро восемь километров туда и восемь обратно. Школа была в соседнем городке.
Но поскольку маме моей тогда было восемь лет, то у деда конкурентов не было. Так он и проработал на мельнице до самой смерти. Там и умер, прямо на работе. Схватило сердце – у бабки на руках и ушел за Грань. Она моложе была на пятнадцать лет, помогала ему весь последний год. Здоровье у деда уже было не то, а на пенсию идти отказывался. Не понимал, за что ему чужие люди будут деньги платить, если он не делает ничего. И не хотел понимать. Мудрый у меня был дед. Запомнил его слова: «Когда работать не смогу, дети мои мне помогать должны, а не государство. А то не станет ни детей, ни пенсий».
Так вот. Производство постного масла из зерен льна и конопли состоит из нескольких этапов. Сперва зерна пропускают через вальцы, можно деревянные, которые их слегка мнут. Тут основной фокус, чтобы вальцы крутились с разной скоростью и обязательно от внешнего привода. Тогда зерно проволакивается, и происходит первичное разрушение структуры. Семена подсолнуха после этого можно сразу в жаровню, а льна и конопли нужно дополнительно помять на бегунковых жерновах. В бегунковых жерновах верхний камень катится по нижнему. Камни тоже из песчаника, только без рисунка. После этого размятую мякоть, непрерывно помешивая, подогревают на глубокой плоской толстостенной сковородке до температуры не ниже шестидесяти и не выше восьмидесяти градусов. Ее выкладывают в плотную мешковину из конопляной нитки (она намного прочней, чем мешковина изо льна) – и сразу под пресс.
Пресс у деда был древний, кли́новый. Представьте себе обычный железный цилиндр с дырками, в котором что-то давят, но положенный набок. В него сбоку вставлено подходящее по размеру круглое полено, прижимающее содержимое мешковины. Затем между поленом и боковой основой пресса забивают расширяющийся клин. Полено начинает сдавливать содержимое мешковины. Создаваемое давление не уступает современным гидравлическим прессам, поэтому клиновые прессы используют в сохранившихся старых маслобойнях до сих пор. Кстати, и название – маслобойня, а не маслодавка – пошло от клинового пресса, поскольку клин забивали молотом.
Насчет мельницы у меня были сомнения в ее коммерческом успехе, поскольку особой необходимости в ней видно не было. Хлеб народ пек редко, по большим праздникам. В основном питался кашами. Смолоть зерно на крупу несложно и ручной мельницей. Соблазнить моей большой мельницей можно было только крестьян, не имеющих этого девайса в собственном хозяйстве и вынужденных обращаться к более богатым соседям. Те брали за услугу десятую часть зерна в виде оплаты за помол. Мололи сами – в чужие руки инструмент не давался.
Совсем другое дело с маслобойкой. В домашних условиях это крайне тяжелый и низкопроизводительный труд. Сперва зерна конопли или льна нужно долго толочь в ступе, затем жарить и давить с помощью примитивных прессов, которые давали выход в два-три раза ниже, чем мой клиновой. Дед рассказывал, что брал в оплату треть выдавленного постного масла. И всем было выгодно, потому что оставшегося масла все равно было в два раза больше, чем клиент мог выдавить сам, потратив кучу времени и усилий. С маслобойкой будущий коммерческий успех сомнения не вызывал.
На этой же второй плотине с противоположного берега разместятся большие ступки, в которых огромными пестами будет толочься сечка изо льна или конопляной соломы. А в соседнем сарае, который мы гордо назовем мануфактурой, из того, что получится в этих ступках, будут делать бумагу. В качестве отбеливателя будем использовать известковое молоко. Думаю, если вымочить в нем непродолжительное время отбитые волокна, бумага из них выйдет значительно белее.
Сам процесс толчения в ступе с механической точки зрения организовать совсем несложно. Напротив песта вращается колесо с торчащими спицами, без внешнего обода. Такая спица входит в зацепление с выемкой на песте. Вращаясь, поднимает его вверх, по направляющим. Выходя из зацепления, «роняет» пест в ступу, где его подхватывает следующая спица. От диаметра колеса и густоты спиц зависит высота подъема и частота ударов.
На третьей плотине планировалась в будущем шестиметровая доменная печь с механизированным нагнетанием воздуха, отбойный молот, кузнечные горны и горны для изготовления стали методом пудлингования. Самый простой и понятный в реализации метод. В данный момент был готов только отбойный молот, на котором отбивали крицу, получаемую из маленькой домницы. Принцип действия механизма, приводящего в движение молот, был аналогичен тем, которые поднимали песты в ступе.
С чугуном спешить не имело смысла. Нужен был грамотный литейный мастер, и не один, поскольку, кроме пушек, существовало необозримое количество бытовых предметов, которые можно и нужно было лить. Посуда. Котелки, котлы, кастрюли, сковородки. В настоящее время либо медные, либо кованые, из железа.
Медные – дороги, кроме этого, существует опасность реакции меди с кислыми продуктами с образованием малополезных для здоровья соединений. Железные не только ржавеют, но и быстро прогорают на огне. В силу низкой теплопроводности кованого железа внешняя к огню поверхность котелка нагревается до высоких температур и начинает реагировать с кислородом.
Сродни посуде, но еще более необходимая в быту деталь – чугунный настил плиты с разнообразными отверстиями в поверхности. А там жизнь и люди подскажут, чего им еще чугунного нужно вылить.
Но чтобы это все начинать, нужно создать необходимую инфраструктуру поставок сырья и реализации готового продукта. Леса вокруг нас мало, значит, нужно договариваться севернее, там жечь уголь и сюда везти. Готовая продукция тяжелая, да и уголь возами не навозишься, значит, речные суда должны быть, которыми это возить.
Так всегда одно тянет за собой другое. К примеру: все построенные нами устройства базировались на постоянном вращении. Значит, появляется много трущихся друг о друга частей. Чтобы решить эту проблему, мне пришлось выливать, а затем подгонять друг к другу бронзовые подшипники. Но не на шариках – отлить нормальный шарик у меня не получалось, – а на роликах цилиндрической формы. Естественно, их нужно постоянно смазывать. Единственный доступный смазочный материал – смалец. Очень неплохая смазка, но имеющая совершенно иное применение в здешнем не голодном, но и не сытом быту. В Киеве деготь на базаре продается, но здесь никто не знает, как его гнать.
Возникает потребность получить деготь. А тут у меня полный ноль. Смутно помню, что читал в какой-то книге: нужно, мол, из кирпича соорудить нечто похожее на грушу. Сверху – большая плотная крышка, снизу – небольшая дырка. Внутри все тщательно оштукатурить. Загружать сверху, закрыть и поджигать снизу. В зависимости от дров будет капать либо деготь, либо смола. Либо то и другое вместе. Еще помнил, что если дым, выходящий вниз сквозь дырку, охлаждать, как в самогонном аппарате, то можно скипидар получить.
На словах вроде все понятно, но если начинаешь думать, как это сделать, возникает масса вопросов. Не говорю о том, что грушевидный полый объем из кирпича сделать несравнимо сложнее, чем прямоугольный параллелепипед. Но как и на чем должна стоять эта груша? Каким деревом загружать грушу? Как отличить смолу от дегтя?
Тут приходилось решать возникающие задачи самым научным из всех известных мне методов – методом тыка. Его еще называют методом проб и ошибок. Обратите внимание на название. Не методом проб и успехов, не методом проб и положительных результатов, а именно методом проб и ошибок. Чтобы сразу настроить человека на ожидаемый результат.
Теперь представьте, что вас окружают люди, не знающие, что такое отвес и для чего он нужен. Такого инструмента, как мастерок, в природе не существует. Обожженного кирпича не существует, и никто не может понять, зачем он нужен. Складывай себе печь или домницу из высушенного – потом сам обгорит. И так во всем.
От избытка общения с людьми, как правило, начинает портиться характер. Не раз замечал это и на своем примере, и на примере других людей. Человек становится грубым, раздражительным. Единственная мысль, преследующая его, – поселиться на необитаемом острове в компании со скатертью-самобранкой. Мечты… мечты…
Тут еще будущая жена взяла за моду подговаривать младшего брата, чтобы тот отпрашивался у тетки Тамары съездить ко мне в лес поглазеть на лесопилку, на строящуюся маслобойку или бумажную мастерскую. Ну а Мария за компанию увязывалась вслед за ним. На стройке сразу пристраивала братика к мастерам, а меня пыталась умыкнуть в свое личное пользование. Но Георгий был на высоте и не забывал о чести сестры. Больше пяти минут наедине он нам никогда не давал, а на злющие взгляды сестры никак не реагировал.
В перерывах между руганью с работниками и их бригадирами я шептал ей на ухо какие-то стихи или песни, которые приходили мне на ум, чтоб она не сомневалась, кто для меня важнее всего.

Просто подари мне один только взгляд
И волшебный свой поцелуй подари…

Мария смотрела на меня такими глазами, что становилось понятно: нужно прекращать рассказывать стихи, а то она сейчас набросится на меня, не обращая внимания на присутствующих.
И где-то в глубине души моя старая сущность видела перед собой Любку и читала ей совсем другие стихи…

Я так устал бродить среди высоких стен
Где каждый шаг к тебе подобен пытке…

Она начала сниться мне по ночам. Любовь моя смотрела на меня своими дивными глазами, в которых золото перемешали с каштаном. Слезы текли по ее щекам и капали мне на лицо.
– Почему ты перестал сниться мне, Волчонок?
– Мне нельзя… я из Нави, Любка. Чтоб войти в Явь, мне нужна чья-то жизнь. Я могу тебя убить…
– Раньше ты приходил, пил мою жизнь… Я чувствовала, еще немного – и ты заберешь меня за собой. Было так хорошо и спокойно… потом ты пропал, а я живу и живу… без смысла, без цели, без счастья… Зачем все это? Забери меня с собой…
Я гладил ее золотые волосы и шептал слова, в которые сам не очень верил:
– Так надо, солнышко мое, просто так надо. Никто не обещал нам, что мы будем счастливы вечно. Мы сами себе это придумали и поверили… надо терпеть…
И просыпался. Мое лицо было мокрым от слез, я кусал до крови свои руки, чтоб не завыть и не вцепиться зубами в чью-то глотку…
Как и обещала мне маленькая, стервозная ведьма, меня заполняла жажда убийства и разрушения. Глотая кровь, льющуюся мне в рот, шептал сам себе:
– Надо терпеть…

Глава 15
Кадры решают все

Летом, в конце месяца червеня, после Петра и Павла, пришла весть о поражении хана Тохтамыша. По этому поводу состоялся у меня разговор с атаманом.
– Вернулись вчера наши казаки с разъезда, встречали купцов татарских, что в Киев ехали. Сказывали те, что побил Тимур войско Тохтамыша. Так что не обманул тебя святой Илья… – Иллар выжидающе уставился мне в глаза.
Чего он от меня ждал, понять было трудно, поэтому я ответил максимально нейтрально:
– Где ж такое видано, чтобы святые обманывали, – он ведь, батьку, казакам добра желает…
– Добра, говоришь… А что сказывал тебе святой Илья, придут в липне к нам крымчаки?
Вопрос был непростой. С одной стороны, потрепанные кочевники могут опасаться как преследования Тимура, так и набегов соседей. Любая серьезная встряска меняет соотношение сил, державших в относительном порядке различные кланы. И у многих возникает соблазн улучшить свое положение за счет ослабевшего соседа. С другой – ослабевшему роду как никогда нужно вливание средств, чтоб вновь стать на ноги. А середина липня – начало страды, идеальное время для набега. Но если сравнивать, то первая причина перевешивает. Пока не установится новая система взаимоотношений, пока не станет понятно, кто кому подчиняется и на каких условиях, опасаться серьезных вылазок не стоит. Тохтамышу, исходя из сложившейся ситуации, как никогда важно иметь надежные тылы в виде Литовского княжества, поэтому он приложит усилия, чтобы держать в узде непокорные крымские роды.
– Ничего, батьку, не сказывал, но я думаю, что не придут. Своих дел у них хватает.
– Думает он… чего тут думать, если к соседям посланцы хана прискакали. Собирает войско Тохтамыш на следующую весну. Велено всем явиться, кому от шестнадцати до тридцати зим исполнится. Всем главам родов велено во главе своих людей стать и весной пред очи хана явиться. А до той поры всех, кто в литовские украины с разбоем идет, в полон брать и на суд хана везти.
– Ну и дела…
– Такие дела, что в Киев ехать надо, найм искать. Начало лета, без походов казаки со скуки опухнут. У наших-то еще ничего, добычу знатную взяли, могут дома сидеть, а у других атаманов дела плохи. Теперь бы многие под мою руку пошли, да некуда. Да и наши… пропьют всю добычу еще до осени, даже зерна не будет на что купить. Мед твой, что у меня в запасе был, уже весь выпили, а нового-то нет.
– Зерна нет, батьку… все запасы на переселенцев пошли: триста ртов кормить надо. Слава богу, свой запас зерна был, сейчас полпуда никто продать не хочет.
– Не смеши людей. Кто тебе в червене зерно продаст? В червене на поле густо, а во дворе пусто. Зайдешь ко мне, монеты свои заберешь.
– А в Киев когда поедем, батьку?
– Тебе тут дел мало?
– Вроде наладил все за четыре седмицы. Пусть без меня трохи покрутятся.
– Жаловались на тебя гречкосеи, что строг ты больно, навоз заставляешь всех в ямы свозить, а над ними крыши ладить. Семью целую выгнал ни за что, голых-босых.
– Была бы моя воля – еще бы парочку вслед за ними отправил, но спужались, рот свой на замке держат. За навоз монеты получат, если все по совести исполнять будут. Ты бы, батьку, почаще к нам наведывался: тяжко мне одному с ними управляться.
– Терпи, казак, атаманом будешь. Наведаюсь еще не раз, не боись. Сам знаешь, что я больше в Черкассах и у других атаманов гостил, чем у себя дома. Так чего тебе в Киеве надо? Там сейчас ни купить, ни продать. Пока урожай с полей не соберут, делать там нечего.
– Есть у меня задумка одна, батьку, только сказывать то долго…
– Сказывай давай. Не мнись, как девка перед сеновалом.
Коротко пересказал атаману историю семейства Белостоцких и то, что в Киевском княжестве два сына его и дочь имения получили, – бояре они у князя киевского Владимира Ольгердовича.
– Мыслю я, батьку, хотели бы они за смерть отца посчитаться, имение свое отбить, да силенок у них не хватает. А мы можем им подсобить за добычу, которую с обидчика снимем. Не одно у того разбойника поместье, а Белостоцкие – не единственные бояре православные, у кого он землю и гречкосеев на саблю взял.
– А с чего это ты за них так печешься? Мало батогов они всыпали родичам твоим?
– Ты ж говорил: найм искать надо. Чем этот хуже другого? Замятня этим летом лишь на севере будет. Князь Витовт с помощью тевтонов будет своему брату Ягайлу досаждать. Наш князь, Владимир Ольгердович, намерен стоять в сторонке. Никто в Киеве оружных людей искать не будет. А поляков пощипать вместе с Белостоцкими – и близко, и добычу взять можно. И разбоем нас никто не попрекнет: весь спрос с Белостоцких придется.
– Тянет тебя, Богдан, в родные места… ладно, возьму тебя с собой. Поищем родичей боярина твово. Может, и выйдет что путное из твоей задумки.
Через две недели, с началом страды, мы в составе представительной делегации из четырех атаманов – черкасского, его соседей Марата, Захара и Верховного атамана войска казацкого Иллара Крученого – направились в имение старшего из братьев Белостоцких. Каждый взял с собой трех сопровождающих, так что с нами ехал еще добрый десяток казаков. Компания получилась внушительная. Чтобы не пугать хозяина, казаки остались варить кашу в соседнем леске, а старши́на, взяв меня в качестве связующего звена, направилась в открытые ворота боярской усадьбы.
Михайло Юрьевич Белостоцкий принял нас в достаточно скромном поместье, но неплохо укрепленном как глубоким рвом, насыпным валом, так и четырьмя выносными деревянными башенками на углах частокола, откуда лучники могли обстреливать ров и вал с флангов. Был он молодым мужчиной двадцати восьми лет, с черными как смоль волосами, располагающим к себе лицом, если бы не настороженные, колючие черные глаза, ощупывающие наши лица и наше оружие. Впрочем, его можно понять. Не каждый день в твое подворье заезжают пятеро вооруженных с головы до ног всадников и требуют принять их по неотложному делу. Ворота были открыты, вот мы и заехали. Так что Михайло Юрьевич сам будет разбираться с тем, как его люди патрульно-постовую службу несут.
Атаман не стал тянуть кота за хвост – прямо на крыльце попытался заверить боярина в наших дружеских намерениях:
– Здравствуй, боярин Михайло Белостоцкий. Долгих лет жизни желают тебе мои атаманы и я, Иллар Крученый, Верховный атаман войска казацкого. Привел нас к тебе наш казак Богдан Шульга, что по левую руку от меня стоит. Признал ли ты его, боярин?
Боярин непонимающе смотрел на мою разукрашенную свежим, страшным шрамом физиономию – и видно было, что никаких ассоциаций с воспоминаниями шестилетней давности у него не возникает. Не затягивая паузы, попытался натолкнуть его на нужную картинку в голове:
– Не признал ты меня, боярин. Уже шесть зим пролетело, как виделись с тобой в последний раз. Помнишь, у брата твоего младшего, Борислава, упокой Господь его душу невинную, дружок был?
– Богдан… не узнать тебя… воином стал. А как ты к казакам попал? Зачем приехал?
Его лицо осветилось на мгновение радостью узнавания и вновь стало напряженным. Пять незваных одоспешенных воинов во дворе любого заставят напрягаться. Коротко пересказал боярину историю своей семьи:
– Обещал я матери своей, что не будет эта нелюдь на свете жить. Пришло время ему ответ держать за дела свои. Но негоже нам было бы, собравшись на дело такое, тебя и брата твоего о замыслах наших не уведомить и с тобой не посоветоваться. За тем и приехали к тебе атаманы, что казаков в поход поведут.
Лицо боярина осталось хмурым, тем не менее на официальное приветствие он сподобился:
– Заходите в дом, гости нежданные. Там будем разговор дальше вести. Жена! Встречай гостей!
Боярыня вынесла нам жбан кваса, который мы с удовольствием выпили.
Сначала разговор шел тяжело, но после того, как все выпили по кружке ликера и закусили поданными закусками, пошел веселей. У запасливого атамана нашелся в заначке небольшой бочонок. Сильно подозреваю, что не последний.
После достаточно долгого обсуждения был принят единственно разумный в данной ситуации план. Вся добыча, взятая нами в других имениях, полностью наша. То, что добудем в бывшем имении Белостоцких, забирают его наследники. Михайло сразу предупредил, что не меньше пяти крепостиц нужно будет взять, а то и более. Добираться до места основных действий будем группами по двадцать – двадцать пять человек. Каждая группа сопровождает какого-то боярина, двигаются они по разным дорогам. Первым выезжаю я, под видом покойного Борислава Белостоцкого, младшего из братьев, проживающего после смерти родителей в имении Михаила. Еду в гости к дальним родичам, проживающим в Холмском воеводстве. Чай, о том, что он погиб шесть лет назад, известно весьма ограниченному кругу лиц. Как доберемся в родные края, так легенду и сменим.
Выбрал фамилию Белостоцких я не случайно. В памяти Богдана хранилась масса сведений о родственных взаимоотношениях внутри этой семьи. Без таких знаний в серьезном разговоре с другим боярином можно спалиться за несколько минут. Сопровождали меня одиннадцать казаков: по трое нас было от каждого из атаманов, участвующих в совместном походе. Михайло Белостоцкий отправил с нами еще пятерых своих гайдуков. Походным атаманом был назначен Иван Товстый.
Поскольку выехали мы заметно раньше всех, то и дорога у нас была самая окружная. Мы отправились в сторону Каменец-Подольска, а уже оттуда собирались повернуть к Холмскому воеводству, пересекая по дороге густонаселенные районы пограничных к Литве польских земель. Здесь преобладало православное население и уже реально возникло противостояние православного крестьянства с перекрещенными в католиков шляхтичами.
Основной нашей задачей была разведка. Раз уж затеяли совместный поход, то нужно показать соседям, что в этом есть смысл. Обидчик Белостоцких, естественно, оставался приоритетной целью, но запасные варианты экспроприации экспроприаторов никогда никому не мешали. Для меня, кроме разведки, важной задачей была агитация местного населения, особенно молодежи, по смене места жительства и поиску лучшей доли в казацких землях, а также выстраивание цепочки заинтересованных посредников.
В очередной корчме, найдя себе собеседника, начинал рассказывать какую-то «невыдуманную» историю о переселенцах, о наших подвигах в нынешнем сезоне, о трехстах вызволенных из татарского плена, обустраивающих свою жизнь на новом месте. В конце обязательно начинал насмехаться над глупыми местными гречкосеями, пашущими на дядю, вместо того чтобы удрать на казацкие земли и жить свободными людьми. Обязательно навещал местного священника и жертвовал несколько монет на церковь. Расспрашивал о местном феодале – кто такой, какого вероисповедания, как себя ведет с людьми, как организовано хозяйство. В большинстве своем все новоиспеченные католики сохраняли толерантность, никого перекрещивать в новомодную религию не пытались. Но бывали досадные исключения. Этих мы брали на заметку и проводили разведывательную работу. Подъезды, подходы, охрана – все как положено.
Рассказывал священнику о нашем житье-бытье, о нехватке священнослужителей и агитировал переезжать к нам вместе со всеми крестьянами. Ну а если со всеми не получится, то хотя бы отправлять к нам молодых под видом паломников в киевскую Лавру.
В эти времена паломничество было очень распространенным видом проведения досуга. Народ легко проходил пешком четыреста – пятьсот километров, чтобы добраться до святыни и там попросить у Бога чего-то сокровенного, выстраданного. Так что никого по дороге этим видом путешествия не удивишь. Оставлял координаты атамана из Куреневки, с которым уже были оговорены предварительный прием и размещение переселенцев перед отправкой в наши пределы. Естественно, за такую работу обещались щедрые пожертвования на церковь, причем именно на его церковь и врученные исключительно в его руки.
Чтобы объяснить вдруг возникший у казаков интерес к переселенцам, рассказывал страшную историю о нашем провидце и характернике, который предсказал страшный татарский набег через восемь лет. И только войско казацкое может стать у него на пути – все княжеские дружины татары вырежут без остатка. Поэтому, дескать, укрепляют казаки свои ряды, чтоб стать на пути напасти и не пустить басурман в эти земли.
Особых приключений нам не встречалось, мелкие вооруженные отряды, сопровождающие какого-то шляхтича или боярина, вели себя с нами уважительно, после короткого ознакомительного разговора, кто, куда и зачем, мы разъезжались каждый в свою сторону. Города мы миновали стороной, а когда приблизились к цели нашего путешествия, стали особенно осторожны. Основной отряд ночевал в лесу, а три-четыре человека – в придорожном трактире, где расспрашивали дальнейшую дорогу и болтали с трактирщиком и посетителями о здешнем житье. Заодно пели песни, играли в кости, рассказывали небылицы и бывальщины из жизни киевских бояр и живущих по соседству казаков.
Игра в кости была любимой азартной игрой эксплуататорских классов да и людей попроще. В нее с удовольствием играли как шляхта, так и купцы. Наверняка и простой народ с удовольствием поиграл бы в кости, но отсутствие монет сдерживало распространение азартных игр в этот исторический период. Да и церковь регулярно предавала анафеме как игру, так и игроков. Впрочем, последнее скорее помогало популяризации данной игры, чем наоборот. Ведь запретный плод сладок во все времена.
Поскольку устное народное творчество было основным способом передачи информации в это время, кроме игры, все жаждали побольше услышать о других местах и посетовать или похвастаться своей жизнью. Как у кого получалось. Диалог шел очень продуктивно. Понятие военной тайны отсутствовало напрочь, поэтому вскоре у нас была полная информация о нашем клиенте, его родственниках и близких друзьях. Ситуация выходила напряженная. В идеале нам нужно было нанести удары по семи имениям одновременно. По центральному имению клиента, по бывшему имению Белостоцких, которое он передал своему старшему сыну, две дочки и средний сын тоже отделились. Кроме этого, один из сватов и брат клиента имели свои имения поблизости. Естественно, на этом его родня не заканчивалась, но остальные жили достаточно далеко и могли долго оставаться в неведении относительно судьбы своих родственников. При условии, что мы все сделаем без шума и пыли.
Число способных дать сопротивление в этих семи имениях не превышало сотни человек. Нас собралось около полутора сотен. Собрались мы все, как было договорено, на десятый день после памятного разговора с Михайлом Белостоцким в большом лесу на границе Холмского уезда и Литвы. Обговорив сведения, полученные нами и другими отрядами, приняли следующее решение.
Учитывая, что необходимо было плотно взять цель в кольцо, не давая возможности никому покинуть поместье, одновременное нападение на все семь целей исключалось. Посовещались, и было принято решение разделиться на четыре отряда и ударить сперва по мужской части фамилии. По имению самого клиента, его сыновей и младшего брата. Затем часть казаков остается паковать добычу и снаряжать обоз, а часть наносит удар по имениям дочерей и свата.
Отдельно подчеркивалось, что успех всей операции зависит от согласованности, скрытности совместных действий и качества блокады захваченных поместий. Поскольку в эту горячую пору сбора урожая взаимные визиты были редкостью, особых проблем поставленные задачи вызвать не должны. Первый налет был назначен в ночь с воскресенья на понедельник. Понедельник – день тяжелый, это поняли еще наши предки, поэтому барщину назначали ближе к концу недели. В Литве и Московском княжестве барщины еще не было – там отношения бояр и крестьян ограничивались натуральным оброком. В Польше панщина уже вовсю процветала. Естественно, нам совершенно не улыбалось объяснять пришедшим на панщину крестьянам, что именно случилось, пока они сладко спали.
Меня определили в отряд, который нацелился на бывшее поместье Белостоцких, где поселился со своей семьей старший сын клиента. В его поместье проживал полный десяток гайдуков и еще два десятка дворни. Слуг можно не брать в расчет, тем более что большая часть из них принадлежала к лучшей половине человечества. Нас было тридцать человек, так что ничего невозможного в нашей задаче не было.
Прибыв на место в субботу вечером, мы разместились в лесу возле поместья. По пути у встречных расспрашивали дорогу к городку, лежащему в двух днях пути от интересующего нас пункта. Вечером и ночью провели разведку, выяснив, как охраняется поместье и как проникнуть внутрь, не поднимая шума. В воскресенье часть отряда неторопливо продолжила путь по ложному маршруту, продолжая расспрашивать встречающихся по дороге путников. Ехали мы группой из десяти человек, чтобы не привлекать внимания к слишком большой компании. К обеду неторопливым шагом мы добрались до ближайшего городка. Большая часть расположились в лесочке, а мы вчетвером направились в единственный трактир поиграть в кости и пообщаться с местной публикой.
Расположились мы, как обычно, двумя парами за двумя разными столами, делая вид, что незнакомы. Заказав пива, сразу начали шумно играть в кости. Немного помявшись для виду, товарищи громко попросились в нашу компанию и были приняты.
Надо сказать, что играли мы в самую простую «семерочку», не ограничивая количества участников. Каждый клал на стол монету, после чего по очереди кидали стаканчиком две кости. Те, у кого выпало в сумме семь очков, считались победителями и делили между собой банк после очередного круга. Если семерку никто не выкинул, банк пополнялся новыми монетами, и мы бросали кости по второму кругу. Надо сказать, что после того, как мы приняли новых, «незнакомых» игроков в свою компанию, народ, сидевший в трактире, смелее приглядывался к нам, и вскоре компания разрасталась.
В этот раз все шло как обычно. К нашей четверке начали подтягиваться другие завсегдатаи. Некоторые присматривались, другие сразу пробовали свою удачу. Поскольку мы никогда не стремились обогатиться с помощью игры, а если удача поворачивалась к кому-то из нас, заказывали на выигранное выпивку для всей компании, то скандалов с пришлыми игроками нам удавалось избегать. Но из всякого правила бывают исключения.
В этот день счастливое число «семь» избрало меня своим новоявленным адептом. Как ни пытался выкинуть другую сумму, кости, словно насмехаясь надо мной, всегда ложились в семерку, словно заколдованные. Выиграв несколько кругов подряд и купив пива на эти монеты, громогласно заявил присутствующим:
– Панове, мне сегодня дьявольски везет. Это неспроста. Видно, нечистый меня соблазняет. Поэтому я больше не буду с вами играть. Нужно сорвать сатанинские планы.
Претензий не было, выигрыш был честно пропит, поэтому никто из-за меня не тужил. Игра пошла веселей, с переменным успехом, завязались разговоры. Мы выяснили последние новости, которые подтвердили имеющуюся в нашем распоряжении информацию. Потом удача пришла к местному шляхтичу, который снял несколько банков подряд. Сидеть дальше в трактире смысла не было, и мои товарищи начали откланиваться. Но разошедшийся пан никак не хотел отдавать нам наши кости и стакан, несмотря на то что трактирщик предлагал заменить их своими, и азартно продолжал метать кубики с двумя местными шляхтичами, оставшимися в игре. После очередного круга я подошел и забрал наши орудия разведывательной деятельности.
– Ясновельможное панство, нам пора в дорогу. Рады были знакомству. Ваш трактирщик с удовольствием предложит свои кости желающим продолжить игру. Честь имеем.
– Нет! Игра не закончена! Я не буду менять счастливые для меня кости! – сразу начал орать выигравший.
Его глаза горели лихорадочным блеском. Дело принимало нежелательный оборот. Скандалов и поединков нам нужно было избегать.
– Хорошо. Предлагаю пану сыграть на мои кости, раз они вам так сподобились. Весь выигрыш пана против моих кубиков и стаканчика. Идет?
– Идет!
– Прошу пана бросить кости.
– Нет! Бросай первым!
– Как пану будет угодно, но мы играем с паном один раз. Кто выиграл, тот получает кости и деньги. Пан согласен?
Я был готов проиграть эти кубики. По большому счету, они мне были больше не нужны, тем более что купил их по дороге на одном из базаров, который мы проезжали. Проиграть их было не зазорным, все сохраняли свое лицо.
– Согласен! – Он азартно выдвинул в центр стола кучку мелких серебряных монет.
Делать было нечего. Положив внутрь стаканчика кубики, покрутив его, я бросил кости на стол. Видит Бог, я этого не хотел. Выпала пятерка и двойка. Побледневший шляхтич долго крутил кости. Выбросив четверку и тройку, он радостно завопил и протянул мне стаканчик. Мне выпало две двойки. Азартный пан с надеждой на лице сделал свой ход.
Но судьба сегодня шутила над нами не по-детски. Переменившись в лице, мой соперник смотрел на кубики. На верхних гранях на него смотрели две четверки. Следующим ходом мне опять выпала семерка, а шляхтичу вновь улыбались две четверки. Игра была закончена. Бросив кубики в стакан, громко заявил:
– Шановное панство, на эти монеты попрошу вас выпить за наше здоровье и легкую дорогу. Нам пора.
Все, кроме проигравшего, встретили эту новость радостными возгласами. Тот раздраженно смотрел на меня и явно искал повода зацепиться. Как известно, кто ищет, тот всегда найдет.
– Не будет пан столь любезен сообщить нам свое имя и цель своего путешествия? – Он перегородил мне путь, явно нарываясь на драку.
– Советую пану лечь и проспаться. Пан явно перепил. А если пан будет дальше стоять на моем пути, мне придется пана подвинуть.
– А ну спробуй, шмаркач! – Он выдернул саблю и отступил на шаг, приглашая меня к поединку.
Подскочивший трактирщик пытался сохранить свое заведение от разрушения:
– Шановные паны, прошу вас выйти во двор. Там просторно, и ничто вам не будет мешать.
Другого выхода, кроме поединка, у меня не оставалось.
– Если пану охота помахать сабелькой, то прошу во двор. Пусть пан поищет себе второй клинок, поскольку у меня их два и оба будут в моих руках. Биться будем до первой крови.
Мне не хотелось этого поединка и лишнего к нам внимания, но другого пути не было. Все эти девять месяцев в мои ежедневные упражнения обязательно входил комплекс занятий с двумя палками. Вспоминал все упражнения арнис, которые изучал в юности, и тщательно повторял все приемы работы с двумя клинками, показанные мне Иваном Товстым. Были и другие казаки, имеющие навыки боя двумя руками. Едва увидев мои две сабли за плечами, такие ребята тут же вспоминали, что и они умеют двумя руками махать. Обычно все заканчивалось дружеским спаррингом. После боя каждый из участников просил соперника повторить приемы, которыми тот выигрывал отдельные схватки. Так постепенно мой арсенал пополнялся новыми ухватками и движениями.
Сперва все мои соперники отмечали мою бестолковость как фехтовальщика, но хвалили реакцию и скорость движений. В последнее время первую часть многие стали упускать, ограничиваясь лишь констатацией моих высоких скоростных качеств.
Но несмотря на все это, предстоящая стычка была совершенно лишней, ненужной и глупой. У самых опытных бойцов бывают ошибки, а получить серьезную рану или попрощаться с жизнью в столь юном возрасте было бы обидно. Все это наполняло душу глухим раздражением, совершенно лишним и ненужным перед предстоящей схваткой. Хотелось поскорее покончить со всем этим – ведь впереди была очень трудная и ответственная работа. Это желание покончить поскорее было особенно опасным.
С трудом взяв себя в руки, выгнав из головы, из сердца все ненужные мысли и эмоции, поклонился сопернику и стал в левостороннюю стойку. Фехтование во многом похоже на бокс. И там и там победу приносит малозаметная работа ног. Руки тоже важны, но любой спортсмен поставит работу ног на первое место. Единственная разница – в боксе у тебя есть шанс исправить допущенную ошибку, а в фехтовании весь бой идет до первого промаха.
Несколько раз скрестив свои клинки на предельной дистанции, мы присматривались друг к другу. Мой противник был опытным рубакой с хорошо развитой кистью. Он пытался в характерном для этого времени стиле закрутить своей саблей мою и ложным выпадом либо ложным замахом пробиться сквозь оборону. Передвигался он неохотно, предпочитая парировать мои атаки сильными кистевыми движениями. Мне, в свою очередь, нужно было присмотреться к его манере атаковать и постараться подловить его быстрой контратакой правой руки.
Привыкнув, что на любую его атаку следует мой быстрый отход назад с разрывом дистанции, противник был неприятно поражен, когда при очередном ложном рубящем замахе, который он попытался перевести в укол, я отбил его саблю вращением левого клинка. Затем быстро шагнул правой ногой, нанес низкий укол правым клинком в его выставленную вперед ногу, которую он не успел вовремя забрать. После этого, моментально отскочив назад, громко заявил:
– Ему нужно рану зашить, иначе кровью изойдет!
Впрочем, мои опасения, что противник, несмотря на ранение, захочет продолжать бой, были напрасными. Правая нога его практически не слушалась – видимо, были повреждены коленные связки, куда и пришелся удар. Многие зрители не вполне поняли, что произошло, за широкими шароварами крови не было видно, все случилось очень быстро.
Больше никому из местных идея задержать нас или задавать нам вопросы не пришла в голову. Собравшись, мы быстро распрощались со случайными знакомыми, хлопотавшими вокруг раненого, а сами отправились на встречу с основным отрядом.

* * *

Скрытно двигаясь в сторону бывшего поместья Белостоцких, мрачно размышлял над вопросом: почему просто не подарил приглянувшиеся кости азартному шляхтичу и не решил возникшую проблему мирным путем? Никаких других причин, кроме своего скверного характера и желания лишний раз подраться, найти не мог. Совершенно бездарно привлекли к себе внимание в непосредственной близости от первой цели.
Остановились мы в лесу, в двух километрах от поместья. Иван Товстый, походный атаман нашего сборного отряда, выставил наблюдательные посты на опушке леса и велел всем отдыхать. Часа в три ночи начали выдвигаться на исходные рубежи. Светает летом рано, а нам до того времени нужно все закончить.
К стене пошли мы втроем. Мне поручалось влезть на частокол, закрепить там веревку и бросить товарищам. К этому заданию я подготовился заранее. Еще когда лазил по черкасскому частоколу, пришла мне в голову мысль, что не последний это забор, на который взбираться придется. Заказал тогда отцу отковать мне специальные накладки на подошву сапог и два крюка в руки наподобие тех, что для натяжки самострелов, но с рукояткой на всю ладонь. Привязывая накладки к подошвам, тренировался с их помощью и с помощью крюков влезать на высокую толстую сосну, практически лишенную веток на нижнем участке. Толстую выбирал, чтобы не было возможности использовать бока, и лезть приходилось по фронту, близкому по форме к частоколу. Самое трудное – зависая на трех конечностях, освобождать впившиеся в дерево шипы четвертой, чтоб сделать следующий рывок вверх. Для этого им пришлось вручную придавать ярковыраженную коническую форму, что было совсем нелегко.
Вот и сейчас медленно и аккуратно расшатываю шипы накладки, привязанной к правой ноге, медленно подтягиваю ее вверх, прижимаю шипы под небольшим углом к дереву и начинаю осторожно переносить тяжесть тела на правую ногу, одновременно освобождая крюк левой руки. Так, шаг за шагом, ползу как паук по вертикальной стенке. Каждый шажок – это около пятнадцати сантиметров. Трачу на него в среднем десять секунд. В задаче спрашивается: сколько времени мне понадобится, чтоб преодолеть пятиметровый забор? Теоретически получается меньше четырех минут. Это потому что последние два метра пойдут значительно быстрее, стоит мне только зацепиться за верхний край. Там и бойницы уже есть через каждые два метра, узкие, правда, не пролезешь, но ногу уже есть куда поставить.
Ручных часов у меня нет, отсчитывать секунды в уме, когда пытаешься без звуков преодолеть высокий частокол, тоже не самое легкое занятие, поэтому как соотносится теория с практикой, мне сказать трудно. По моим психологическим часам прошло не меньше получаса. Но если этот показатель поделить на восемь, как положено в таких случаях, то получим что-то близкое к истине.
Полати, на которых стоят защитники стены и по которым бродит неусыпная стража, располагались на полтора метра ниже. Учитывая, что верхушки бревен частокола заострены, бесшумно перелезть через них и приземлиться на полати, не зацепившись одеждой, было совершенно нетривиальным заданием. С трудом, но и с ним справился.
Ночью службу несли двое охранников, которые обходили частокол по периметру, осматривая окрестности. Во дворе им помогал здоровый и злющий кобель. Но патрульно-постовая служба исполнялась всеми участниками из рук вон плохо. Как показало наблюдение, если с вечера и в начале ночи головы над частоколом мелькали, а из двора доносились лай и рычание, то ближе к рассвету все звуки и движения затихали. Постовых не меняли: как заступала очередная пара с вечера, так и тянула лямку до утра. Неудивительно, что ближе к утру все дрыхли на своих постах. Но пес – животное чуткое, и любой звук мог привести его в состояние бодрствования, а там недолго до оглушительного лая, который может сорвать наши далекоидущие планы.
Еще вчера, раздумывая над этой проблемой, вспомнил я, как цыгане решают проблему злобных псов. Читал когда-то, в другой жизни. Поэтому весь вчерашний день по дороге искал то, что должно (согласно прочитанному) полностью обезопасить нас от внимания четвероногого охранника. И нашел. Как известно, кто ищет, тот всегда найдет. И сейчас товарищи привязывали к опущенной веревке мешок, в котором шевелилась моя покупка. Приняв груз и бросив веревку обратно вниз, я достал из мешка сучку в период течки, за которую отдал вчера ее хозяину целую серебряную монету.
Лапы ее были спутаны бечевкой, а морда плотно завязана сыромятным ремешком. Распутав, оставил бечевку привязанной к задней лапе, осторожно начал опускать сучку во двор. Длины не хватило, и пришлось уронить бедное животное. Но угрызений совести у меня не было: там уже оставалось совсем невысоко. И вообще животное должно радоваться, что я не цыган. Те просто вырезали матку и перебрасывали через забор. Этого хватало, чтоб пес полностью игнорировал хозяйское добро и цыган, производящих экспроприацию.
Шмякнувшись на землю, собака начала изучать чужой двор и сразу привлекла внимание проснувшегося кобеля. Наблюдая, как «в раба мужчину превращает красота», я понял: большую часть задачи мы успешно решили. Недаром в Древнем Риме каждый год вешали собак и угощали гусей.
Достав из-за пояса короткую, но толстую дубинку, пошел по полатям отыскивать остальных защитников крепости. К счастью, обнаружились они раньше, чем мой напарник, зацепившись широкими шароварами за частокол, спикировал головой. Дерево выдержало. О голове причин беспокоиться не было. Это же кость.
Охранники спали, нежно положив головы друг другу на плечи. Как голубки. Что-то доброе шевельнулось в моей душе от этой картины, но пришлось это шевеление тут же давить сапогами. От удара головы моего напарника о твердое дерево оба охранника проснулись и попытались вскочить на ноги. Но сработал великий закон аналогий. Как и моему товарищу, помешало им дерево, а именно – деревянная дубинка, встретившаяся с их головами и прервавшая начало движения. После этого осталось спуститься, открыть ворота и дождаться остальных штурмовиков, которые, перевязав тряпками и шкурами лошадиные копыта, неторопливо приближались по дороге.
Десяток окружил частокол со всех сторон, остальные въехали в ворота, которые мы обратно закрыли на засов. В дом мы не врывались, а дождались, когда проснувшаяся девка откроет черный ход и выйдет во двор. Слуги встают рано – долго ждать не пришлось. После этого спокойно зашли, повязали сонных гайдуков и пана с семьей.
Я бродил по двору, в котором прошло детство Богдана, пытаясь вызвать в нашей памяти хоть какие-то воспоминания. В голове было пусто. Тогда, ориентируясь на рассказы маменьки, стал на то место, откуда Богдан должен был видеть двор в тот день. После этого попытался восстановить в образах ее рассказ. Вот чужие гайдуки порубили постовых и открыли ворота, в которые галопом влетают разгоряченные кони. Вон из того окна вылетает детское тело, падает на землю и остается лежать…
Мир дрогнул и стал другим. Здание напротив, кони, люди стали большими, яркими, пахнущими. Все вокруг взорвалось громкими криками. У одних это были крики ужаса, у других – торжества победы. Тело светлоголового мальчишки в белой рубахе с глухим стуком упало во двор. Он страшно хрипел, пока кто-то большой, проходя мимо, не полоснул небрежно своей саблей его по горлу. Борислав, мой дружок, сразу затих, а возле головы начало расплываться темное пятно. Мягкая, сильная рука, пахнущая щелоком, закрыла мне глаза и увела в дом…
Ненависть заполнила все мое естество, и налитыми бешенством глазами, сжимая рукоять сабли, я оглядывал суетившихся во дворе слуг, пытаясь найти особь, которую стоило бы порубить на куски. К счастью, вокруг оказались только женщины и дети. Завыв от тоски, запрыгнул на коня и выехал за ворота.
По договору все добро этого имения оставалось семье Белостоцких – за помощь в проведении этой операции. Да и шишки им все придется собирать. Оставив Михаила Белостоцкого и его людей разбираться с захваченным имением, два десятка казаков сразу направились в сторону села, рядом с которым проживал сват нашего клиента и отец захваченной в плен жены старшего сына. В мешке, на спине моего заводного коня, телепалась сучка, достойно выполнившая свое задание, за что ей освободили пасть и накормили. А вдруг и там пригодится! Времени искать другую не будет.
Возле поместья мы должны были встретиться с двумя казаками, которых сразу послали туда в разведку выведать все, что нужно для захвата крепостицы. Сложность состояла в том, что договорились встретиться с ними в трех перелетах к западу от имения. Но ни они, ни мы не имели понятия, что находится в той стороне.
Впрочем, это никого особо не волновало. На месте разберемся. Шли мы лесами, стараясь не попасться никому на глаза. Вел нас один из взятых в плен гайдуков, хорошо знающий дорогу. К обеду уже были на месте и благополучно встретились с разведкой. Вскоре к нам прибыл еще один десяток казаков. У них прошло не так удачно, как у нас, были погибшие и раненые с обеих сторон. Но убежать не удалось никому, так что о наших художествах еще никто не знал.
Сват клиента занимался разведением коней. Табун с частью слуг находился на летних пастбищах и в имении не ночевал. Это, с одной стороны, облегчало нашу задачу, а с другой – усложняло. В результате обсуждения было решено не разделяться. Сперва захватить имение, а потом искать табун. Наверняка кто-то из захваченных в плен слуг и дорогу покажет, и поможет договориться с конюхами по-хорошему. Чай, не своих коней пасут.
У свата тоже были собачки, но в данный момент оба волкодава были с пастухами и помогали охранять табун от волков. Патрульно-постовая служба неслась несравнимо лучше, чем в предыдущем случае. Один из двух постовых всегда бодрствовал, а когда становилось невмоготу, будил напарника.
Поэтому мне пришлось висеть на стене в полуприседе, пока охранник не пройдет рядом со мной с обратной стороны частокола. В данной крепостице полати были на полный рост ниже верха частокола, поэтому голову постового можно было заметить либо в просветах между зубцами бревен, либо в узких бойницах, проделанных через каждые два шага.
Едва охранник поравнялся со мной, как, выпрямившись, я огрел его обратной стороной крюка по голове. Не дав телу упасть, поймал крюком за одежду и пришпилил к деревянной стене. Может, прихватил второпях и немного мяса, так видит Бог, не со зла. Перелез и, не дожидаясь напарников, освободил его от крюка, а сам с дубинкой в руке побежал искать второго постового. Пока нашел, пока вязал, прибежали товарищи.
– Гайдука связали?
– Какого?
Это было сказано с такой детской непосредственностью, что возмущаться глупостью вопроса не было сил.
– Петро, а ты много их по дороге ко мне находил?
– Не. Только одного. Так чего его вязать? Я его ножом по горлу…
Что тут скажешь? Простота хуже воровства.
– Ну и зачем грех на душу брал? А вдруг он православный?
– Не. Я сперва на крестик посмотрел.
– Тише вы. Зарезал и зарезал, чего теперь о том толковать? Назад не вернешь… – мудро заметил наш третий товарищ, подошедший с другой стороны.
Мы пошли открывать ворота. Разведчики обратили внимание, что те очень скрипучие. Похоже, хитрый хозяин нарочно их не смазывал. Постного масла у нас в припасах не было, поэтому мы просто от души полили воротные петли водой. На один раз хватит, а больше мы их открывать беззвучно не собираемся. Основное здание мы захватили без кровопролития.
Первым делом Иван велел с пристрастием расспросить хозяев и управляющего, где они хранят свои кубышки. Сулим получил задание поговорить со слугами и гайдуками на предмет лошадей, взять полтора десятка казаков, найти и пригнать табун вместе с конюхами в поместье.
Захваченные в плен слуги и гайдуки получили исчерпывающую информацию для размышлений. Кто хочет вместе с нами переселиться на казацкие земли – пусть готовится к принятию православия. За попом уже поехали и скоро привезут в поместье. Кто не хочет, разделит братскую могилу вместе с хозяевами, убитым гайдуком и монахом. Жил в имении монах, духовник пана и его жены. Он же справлял в имении католические службы. Монах смело начал рассказывать казакам, что их ждет на том свете, а они его зарубили, не дослушав. Детей, четырнадцатилетнюю дочь и двенадцатилетнего сына, я предложил продать татарам, чтобы уберечь их от участи родителей. Иван скривился – оно понятно: стоит ли прибыль того риска, что дети по дороге сбегут либо ляпнут в ненужном месте о наших подвигах. Но пока велел их связать и закрыть.
Меня с Петром отправили найти православного попа, но не в ближайшем селе, и привезти сюда с завязанными глазами. Все остальные вместе со слугами паковали добро в возы и готовились к отъезду. Один из гайдуков, сразу согласившийся на сотрудничество, в сопровождении нашего казака поскакал в село сообщить старосте радостную весть – мол, паны едут в Луцк на ярмарку, и панщина на этой неделе отменяется.
К обеду все были перекрещены, добро загружено, и обоз выехал в дорогу. Пришлось несколько возов арендовать у крестьян: тех, что нашлись в усадьбе, не хватило. Волов и коней было в избытке. Крупную скотину забрали с собой на ярмарку, а птицу порезали и сготовили в дорогу. В имении остались мы с Петром и один из гайдуков со своей молодой женой, работавшей раньше у панны служанкой. Их двухлетнего пацана отправили с обозом, чтобы усилить желание этой пары догнать уехавшего сына.
Наша задача была пожить в имении три-четыре дня, появляться в селе, объяснять случайным посетителям, где хозяева и когда можно ожидать их возвращения. Такие посты должны были остаться во всех поместьях – создать видимость порядка, чтобы тревога не поднялась раньше времени, а наши обозы достаточно далеко уехали от места событий. С той скоростью, с которой здесь распространялась информация, можно было быть уверенными, что если мы сможем выиграть это время, то никаких проблем у нас уже не будет. Возможно, после того как будет известно, что хозяева семи имений пропали без вести, всем станет понятно, что нанесен удар по фамилии нашего клиента. Наверняка и фамилия Белостоцких всплывет, но вряд ли у него будут проблемы. Не пойман – не вор. Обидчик его семьи пользовался этим же принципом.
Все наши обозы направлялись в Луцк, в котором после сбора урожая начиналась череда ярмарок, заканчивающихся в середине августа, перед началом сева озимых культур. Там атаманы собирались продать награбленное, сформовать небольшой обоз из переселенцев, а самим налегке отправиться домой. Народу в Луцке в эти дни собиралось очень много, поэтому никаких вопросов и подозрений наши обозы вызвать не могли. Если болтать никто лишнего не будет. Наши переселенцы были в курсе всех планов, поэтому бузить даже тем, кто неохотно согласился таким образом спасти свою жизнь, никакого смысла не было. После Луцка каждый решал за себя, куда направиться в дальнейшем. Никого из казаков с ними не останется.
И вообще, если бы я не предложил этого варианта и согласился оплатить его из своей доли, всех этих слуг и гайдуков, скорее всего, ожидала братская могила. Тащить их в качестве невольников через всю Литву было немыслимо. Значительно проще зарезать прямо на месте. Но поскольку резать детей и женщин даже людям этой эпохи никакого удовольствия не доставляет, то атаманы согласились потерпеть до Луцка присутствие в обозе лишней сотни ртов. Тем более что это им ничего не стоило. Мне же было понятно: ситуация у пленников безвыходная, никто им не простит гибели хозяев. Будут пытать, пока те сами себя не оговорят, а потом казнят на законных основаниях. Поэтому не сомневался: подавляющее большинство поедет дальше. Особенно если проведу с ними пару бесед. В умении рисовать радужные перспективы равных себе в этом времени пока не встречал.
На третий день после отъезда обоза, сразу после обеда, Петро, стоявший на полатях и обозревающий окрестности, крикнул сверху:
– К нам гости!
– Сколько?
– Четверо!
Это было неприятно, но не смертельно. Может, удастся отбрехаться. А нет – так четверых мы с Петром завалим. Наверное.
– Павло! Лезь на полати, будешь с гостями разговор вести. Только не бойся и отвечай смело, как учили, понял?
– Понял…
Схватив лук и колчан со стрелами, благо он был у меня в боевом состоянии, только тренировку окончил, полез к ближайшей бойнице взглянуть на тех, кто «хуже татарина». Выглянув, понял, что ситуация весьма нехорошая. Двое из четверки играли с нами в кости в корчме несколько дней назад. Сейчас они разглядывали Петра, силясь вспомнить, где его видали. Петро в свою очередь вытаращил зенки на них, аналогично насилуя свою память. Вот и аукнулась нам недавняя история.
Павло тем временем втирал двум остальным, подъехавшим по узкому мостку через ров к самим воротам, про уехавших хозяев, велевших никого в дом не пускать. Поскольку шляхтичи намеревались у нас провести остаток дня и ночи, они орали на Павла и велели открывать ворота.
Я как раз успел наложить стрелу и натянуть лук, как один из тугодумов вспомнил, где они видели Петра, и постарался сообщить об этом своему другу. Тот в свою очередь озадаченно смотрел на оперение стрелы, торчащей из его груди. Несмотря на то что с памятью у него были проблемы, реакция оказалась на высоте. Пока повторно натягивал лук, он успел нырнуть за своего коня. Целей хватало, и стрела полетела в одного из переговаривавшихся с Павлом. Второй переговорщик и нырнувший за коня шляхтич пытались развернуть коней и дать деру от негостеприимного дома, но шансов у них не было. Петро свалил укрывшегося от меня пана, а я второго из стучавших в ворота.
– Открывай ворота! Загоняй коней! – Свидетелей в окрестностях не наблюдалось, но стоило поторопиться, пока лошади не разбежались.
Село начиналось где-то в километре от усадьбы, даже если кто-то смотрел в нашу сторону, с такого расстояния ничего особо не разглядишь. Гости приехали в одноконь, значит, далеко не собирались и живут рядом. По всему выходило, что задерживаться в имении нам было не с руки.
Отправив ребят в ров копать под мостком яму, сам занялся мародерством. В отличие от земли, выпаленной жарким июльским солнцем, во рву земля была мягкая, копать ее было проще, да и под мостом это никому не заметно. Жене гайдука велел собираться в дорогу и переодеваться в мужскую одежду. На коне в юбке скакать трудно: недаром кочевники штаны придумали. Шить трудней, а ездить в них намного легче.
Через два часа трупы были прикопаны, и мы, имея в результате сегодняшней стычки каждый по второму заводному, объезжая села и трактиры, направились вдогонку нашему обозу. Заночевали в лесу, а на второй день к обеду догнали объединенную часть обоза, везущего на волах хлеб нового урожая. Здесь же остались и все будущие переселенцы. Из наших шести поместий их собралось больше сотни. Женщины и дети сидели на возах и правили волами, мужики в основном шли пешком. Их сопровождало четыре десятка казаков – остальная часть казаков и обоза, с телегами на конной тяге, оторвались вперед и должны уже были быть в Луцке.
Оставив гайдука с женой вместе с обозом, мы с Петром, с нашей добычей и бывшим управляющим конефермой погнали в Луцк. Добычу тоже надо было побыстрее продать, а там уже атаман решит – в общий котел она пойдет или нам с Петром оставят. У меня не на шутку разыгралась жаба, а монет, чтоб купить всего, за что она меня душила, в наличии не было.
Очень мне по душе пришлись лошади, захваченные в последнем имении. Продавать по отдельности племенных кобыл и жеребцов никакого смысла не было, а надеяться, что на ярмарке кто-то купит весь табун за его реальную цену, – тогда уж проще поверить, что мы там инопланетян встретим. Поэтому я решил попытаться как-то забрать его весь, а потом вернуть казакам деньги. Либо монетами, либо железом по дешевке, либо хмельным медом со скидкой.
Кроме этого, мне нужно было пятнадцать подвод с лошадьми, чтобы переселенцы добрались в Киев еще до осени, да деньги на ладью, которая из Киева их отвезет в наши края. После этого подводы можно будет продать. Еще мне хотелось купить в Киеве мешков триста зерна, заказать еще один самогонный аппарат, найти по дороге мастера по литью и уговорить его на переезд к нам на постоянное жительство. В крайнем случае просто украсть, раз человек своего счастья не видит. Кораблестроитель был нужен позарез. Весной уже можно будет первые речные ладьи строить. А ведь еще свадьба осенью. Одежды нужно прикупить, а то моя совсем обносилась. Единственную дочь Верховного атамана сватаю, это тебе не хухры-мухры…
Лавина предстоящих дел, неотложных, срочных либо уже просроченных, давила на мозги своей неосуществимостью. Срочно требовались грамотные помощники, а с этим, как всегда, была засада. «Кадры решают все» – это одна из немногих истин, по которой не может быть возражений. Пока у тебя нет денег, тебе кажется: будь у меня монеты – горы сверну. Когда они у тебя появляются, ты начинаешь понимать: без грамотных помощников это просто лишний вес в твоем кошеле.
Один в поле не воин. Нужно срочно отбирать и обучать людей, способных к руководству. Грамоте уже есть кому учить. Еще весной среди освобожденных пленников оказался поп с попадьей. Попадью татары всю дорогу ублажали неоднократно и большими компаниями. Это вывело батюшку из умиротворенного состояния духа, и он забыл о христианском всепрощении. Когда мы ночью напали на их лагерь, он со связанными руками лично затоптал до смерти одного из насильников. После этого постриг под горшок свою буйную шевелюру и заявил, что недостоин быть пастырем. Я еще надеялся его уговорить изменить свое мнение: именно такие священники были нам нужны, – а пока пристроил бригадиром одной из бригад переселенцев. Организатором он был прирожденным, а его кулаки размером с дыню и громкий бас действовали на его подчиненных неотразимо. Меня так не боялись, как его. По субботам и воскресеньям он за дополнительную плату учил детишек грамоте. Бумаги не было, обходились дощечкой с мокрым песком и палочками.
Теперь к нему добавится жид с семьей. Был управляющим на конеферме, вел учет случек, всю племенную работу. Предложил ему ту же работу за те же деньги – и он, не раздумывая, согласился. Может, из благодарности, что я ему жизнь спас. Казаки взяли его с женой в оборот на предмет припрятанных ценностей и напрочь отказывались верить, что он все деньги ссудил своему брату, зарабатывающему торговлей на хлеб с маслом. Казацкой натуре, знающей, что деньги нужно пропить либо, если их много и все пропить не получается, сложить в бочку и зарыть в укромном месте, его объяснения казались смехотворными. Пока грелось железо на огне, они Лейбу пороли плетками. С его женой Ривкой обходились более гуманно, но, думаю, муж предпочел бы, чтобы ее так же пороли, как его.
Мне, как человеку, осененному благодатью святого Ильи, и то с трудом удалось убедить казаков, что жид не врет, освободить его и жену от допроса с пристрастием. Иван разрешил допрашивать только хозяев и управляющего, а поскольку Ривка была значительно моложе хозяйки, то и желающих принять участие в допросе было с избытком.
После того как я его спас и предложил работу, он согласился по безысходности. Попробуй откажись, если тебя только что плеткой отходили. Но по мере наших разговоров его глаза все больше разгорались от открывающихся перспектив. Селекционная работа с коровами, тонкорунными овцами, мулы, тягловые и скаковые лошади – все это отдавалось в его руки при моей финансовой поддержке. В пределах разумного. Полная свобода в выборе помощников, но с одним ограничением: иудеев не больше десятой части работников. Дополнительное условие – обучение грамоте своих подчиненных.
Мне казалось, он не верит в то, что я рассказывал о греблях, водяных колесах, пилораме и прочих сооружениях. В Луцке я купил пергамент и заставил его писать подорожную от имени его бывшего хозяина о том, что тот направил шестьдесят работников с семьями в имение Михаила Белостоцкого по взаимной договоренности. Сам расписался вместо хозяина и поставил под подписью печать специально сохраненным для этих целей кольцом-печаткой покойного. После этого уважения в глазах Лейбы значительно прибавилось. Видно, ему понравилось, с какой легкостью был сооружен фальшивый документ. Теперь если по дороге к ним кто-то пристанет с вопросами – на руках документ, что не просто так люди шляются, а едут на работу по договоренности между боярами.
Узнав о моих денежных трудностях по выкупу племенных лошадей в наше пользование, предложил свои посреднические услуги среди ростовщиков Луцка. Там у него и знакомые и родственники. Условия были совершенно чудовищными – не меньше десяти процентов в месяц, но, как говорится, не хочешь – не бери. Никто силой не навязывает.
На все мои задумки мне нужно было не меньше трех тысяч монет серебром, больше десяти килограммов. У меня было с собой жалких шестьсот монет – все, что осталось от моей казавшейся безразмерной казны. В этом походе мы заработали на брата монет по сто пятьдесят. Наших казаков, тех, у кого я мог попросить в долг, было человек тридцать. Если дадут по восемьдесят монет, то выкручусь и к ростовщикам идти не придется. Но Лейбу напрягу в поиске нужных мне спецов. Пусть прошуршит среди многочисленной родни – за помощь в этом деле в обиде не останутся. Скупка мозгов – самое выгодное вложение капиталов. Этого, как и многих других очевидных для меня истин, жители сего времени еще не осознали.
Неспешная скачка рысью на лошадях очень способствует мыслительному процессу. Мне подумалось, что через два месяца с небольшим кусочком где-то в невообразимой дали соберутся родные и друзья на годовщину моей смерти. Буду ли я праздновать годовщину своего второго рождения? Не знаю. Как летит время… течет, словно песок сквозь пальцы…

Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее,
Умоляю вас вскачь не лететь!

– Ты чего, Богдан? Какое «лететь»? Еле скачем…
– Это я не про наших, Петро, про других коней песня эта…
– Не слыхал такой…
– Я ее только пробую сочинить… пока не дюже выходит…